Царь Мира

Перевод Маковчика для Минского корпуса Рене Генона, 2023.

Глава I. Представления об Агартхе на Западе

Посмертный труд Сент-Ива д’Альвейдра, озаглавленный Миссия Индии и опубликованный в 1910 году^[1], описывает таинственный инициатический центр, носящий имя Агартха [Аgarttha]. Многим из читателей этой книги она могла показаться плодом воображения, вымыслом, не имеющим ни малейшего отношения к реальности. Действительно, в книге имеются, если понимать всё буквально, детали столь неправдоподобные, что они и впрямь могли бы (по крайней мере, если судить только внешне) быть веским основанием для такой оценки; и, несомненно, Сент-Ив имел серьёзные причины не публиковать этот длительно создававшийся, но так и не доведённый до полной готовности труд. С другой стороны, до того времени в Европе ещё не было известно ничего об Агартхе и её властителе Брахматме [Brahmātmā] за исключением того, что встречается у весьма несерьёзного писателя Луи Жаколио^[2], на авторитет которого невозможно полагаться. Мы полагаем, что Жаколио действительно слышал что-то об этом во время пребывания в Индии, однако преподнёс эти сведения, как и всё остальное, в своей сугубо фантастической манере. Однако в 1924 году произошло новое и несколько неожиданное событие: появилась книга Звери, люди и боги, автор которой, Фердинанд Оссендовский, описывает своё полное приключений путешествие по Центральной Азии в 1920–1921 гг. и передает, в последней части, слышанные им рассказы, почти идентичные рассказам Сент-Ива. Шум, который поднялся вокруг этой книги, создал, на наш взгляд, благоприятные условия для того, чтобы наконец нарушить молчание об Агартхе.

Как и следовало ожидать, скептически или недоброжелательно настроенные критики не преминули обвинить Оссендовского в плагиате и, опираясь на это утверждение, отметить все совпадающие с трудом Сент-Ива отрывки. И действительно, есть немало фрагментов, которые даже в деталях являют довольно поразительное сходство, и это, прежде всего, то, что могло казаться наиболее неправдоподобным у самого Сент-Ива, и здесь мы имеем в виду его утверждения о существовании целого подземного мира, простирающего свои разветвления повсюду, под континентами и даже океанами, посредством которого устанавливаются невидимые связи между всеми регионами планеты. Впрочем, Оссендовский не сообщает этого от своего имени, он даже заявляет, что не знает, как отнестись к подобным сведениям, но ссылается на рассказы различных людей, встреченных им во время путешествия. Можно также вспомнить фрагмент, где Царь Мира изображается перед могилой своего предшественника, или тот, где речь идёт о происхождении цыган, которые будто бы некогда жили в Агартхе^[3], и многие другие. Сент-Ив пишет, что во время подземного празднования «космических мистерий» путники, находящиеся в пустыне, останавливаются, и даже животные хранят молчание^[4]. Г-н Оссендовский уверяет, что он сам был свидетелем одного из таких моментов всеобщей молитвенной тишины. Стоит также отметить ещё одно странное совпадение: история ныне исчезнувшего острова, где обитали диковинные люди и животные; здесь Сент-Ив цитирует рассказ Диодора Сицилийского о плавании Ямбула, тогда как Оссендовский рассказывает о путешествии одного древнего буддиста из Непала, и обе истории содержат много общих деталей. Но если действительно существуют две версии этой истории, восходящие к столь далёким друг от друга источникам, то было бы интересно разыскать их и тщательно сопоставить.

Для нас было важно указать на все эти параллели, но мы хотим также сказать, что они нисколько не являются в наших глазах доказательством плагиата; впрочем, мы не имеем ни малейшего намерения вступать по этому поводу в дискуссию, которая интересует нас лишь в малой степени. Независимо от свидетельств, представленных г-ном Оссендовским, мы знаем из совсем других источников, что рассказы такого рода – обычное дело в Монголии и во всей Центральной Азии; и, добавим, нечто подобное существует в традициях почти всех народов. С другой стороны, если бы г-н Оссендовский частично списал текст Миссии Индии, то нам не слишком понятно, почему он опустил иные фрагменты или почему изменил написание некоторых слов: например, Agharti вместо Agarttha. Последнее легко объяснимо, если он располагал монгольским источником тех сведений, которые Сент-Ив получил из индийского источника (мы знаем, что он был связан по крайней мере с двумя индусами)^[5]. Мы равным не понимаем, почему он для обозначения главы инициатической иерархии употребил титул Царь Мира, отсутствующий у Сент-Ива. Даже если допустить некоторые заимствования, нельзя отрицать, что Оссендовский порою говорит вещи, не имеющие аналогов в Миссии Индии и которых он не мог бы выдумать во всех подробностях, тем более что занятый больше политикой, нежели идеями и учениями, и невежественный во всем, касающемся эзотеризма, он был явно неспособен уловить их точное значение. Такова, например, история «чёрного камня», некогда посланного Царём Мира Далай-Ламе, затем перенесенного в монгольскую Ургу, и исчезнувшего около ста лет назад^[6]. Известно, что во многих традициях «чёрные камни» играют важную роль, начиная с того, который служил символом Кибелы, и заканивая камнем Каабы в Мекке^[7]. А вот другой пример: Богдо-Хан, или «живой Будда», пребывающий в Урге, хранит среди прочих драгоценных предметов перстень Чингисхана, на котором выгравирована свастика, и медную пластину с печатью Царя Мира. Похоже, что г-н Оссендовский смог увидеть лишь первый из этих предметов, но ему было бы довольно затруднительно выдумать существование второго; и тогда разве не естественнее было бы подумать о золотой пластине?

Этих нескольких предварительных замечаний достаточно для того, что мы намерены изложить, поскольку мы хотим оставаться абсолютно чуждыми всякой полемике и всяким вопросам личного характера. Если мы цитируем г-на Оссендовского или даже Сент-Ива, то исключительно потому, что сказанное ими может послужить отправной точкой для размышлений, не имеющих ничего общего с тем, что можно думать о них, чьё значение далеко превосходит их индивидуальности так же, как и нашу, ибо и она в данной области значит ничуть не больше. Мы не намерены предаваться более или менее бесполезной «критике текстов», но стремимся сообщить сведения, которые, по крайней мере, насколько нам известно, ещё нигде не приводились, и которые способны в некоторой мере помочь прояснить то, что г-н Оссендовский называет «тайной тайн»^[8].

Глава II. Царство и священство

Титул «Царь Мира», взятый в его самом высоком, самом полном и в то же время самом строгом значении, принадлежит исключительно Ману, изначальному и универсальному законодателю, чьё имя в разных вариациях встречается у многих древних народов. Упомянем в этой связи хотя бы лишь египетского Мину, или Менеса, кельтского Менва и греческого Миноса^[9]. Впрочем, это имя ни в коем случае не относится к какой-либо исторической, или даже более-менее легендарной фигуре. В действительности оно обозначает принцип, первоначало, космический разум, который отражает чистый духовный свет и формулирует закон (дхарму), применительно к условиям нашего мира или нашего цикла бытия; и одновременно оно есть архетип человека, понятого как мыслящее существо (mānava на санскрите).

С другой стороны (что также важно здесь отметить), этот изначальный принцип может быть проявлен через духовный центр, основанный в земном мире посредством организации, на которую возлагается задача сохранения в целостности сокровища священной традиции «нечеловеческого» (apauruṣeya) происхождения; организации, посредством которой изначальная мудрость передается через века тем, кто способен её воспринять. Глава такой организации, в некоторым образом представляющий самого Ману, может на законном основании носить его титул и соответствующие атрибуты. И даже в силу той ступени познания, которой он должен достичь, чтобы исполнять свои функции, он действительно отождествляется с тем принципом, человеческим выражением которого он некоторым образом является и перед которым исчезает его собственная индивидуальность. Именно таков случай Агартхи, если этот центр и впрямь унаследовал, как на то указывает Сент-Ив, достояние древней солнечной династии (sūrya-vaṃśa), резиденцией которой некогда была Айодхья^[10] и которая возводила своё происхождение к Вайвасвате – Ману нынешнего цикла.

Однако, как мы уже сказали, Сент-Ив не называет главу Агартхи «Царём Мира», он изображает его как «Верховного Понтифика» и, кроме того, помещает его во главе «брахманической церкви», хотя само это словосочетание свидетельствует о чрезмерно вестернизированном понимании автора^[11]. За исключением этого выражения, сообщённое Сент-Ивом примечательно дополняет сведения Оссендовского, будто каждый из них видел только ту сторону, которая больше соответствовала его представлениям и склонностям, без понимания того, что в действительности речь здесь идёт о двойной власти, одновременно жреческой и царской. Понтификальный характер, в самом истинном смысле этого слова, действительно и в высшей степени принадлежит главе инициатической иерархии, и это требует пояснения: в буквальном смысле слов Pontifex – «строитель мостов», и этот римский титул имеет в некотором роде, «масонское»^[12] происхождение; но символически понтифик – это тот, кто выполняет функцию посредника, устанавливающего связь между этим миром и высшими мирами^[13]. В этом смысле радуга, «небесный мост», является естественным символом понтификата, и все традиции единогласно придают ей такое значение: так, у евреев это знамение завета между Богом и их народом; в Китае – знак союза Неба и Земли; в Греции она олицетворяет Ириду, вестницу богов; почти везде: у скандинавов, персов и арабов, в Центральной Африке и даже у некоторых народов Северной Америки – это мост, соединяющий чувственный мир со сверхчувственным.

С другой стороны, союз двух властей, жреческой и царской, у латинян выражался определённым аспектом символизма Януса, символизма чрезвычайно сложного и насыщенного многообразными значениями; золотые и серебряные ключи представляют в этом же контексте две соответствующие инициации^[14]. Речь идёт, пользуясь индусской терминологией, о пути брахманов и кшатриев·, однако на вершине иерархии мы видим общий принцип, от которого оба пути получают свои полномочия, уже по ту сторону их различия; там содержится источник всякого легитимного владычества, в какой бы области оно ни осуществлялось; и посвященные Агартхи – аtivarṇa, т. е. «вне каст»^[15].

В средние века бытовало выражение, примечательным образом соединявшее оба взаимодополняющих аспекта власти: в ту эпоху часто говорили о некой таинственной стране, которую называли «царством пресвитера Иоанна»^[16]. Это было время, когда то, что можно было бы назвать «внешним покровом» центра, о котором идет речь, в значительной части формировалось несторианами (или теми, кого с основанием или без принято именовать так) и сабеями^[17]; и как раз последние сами себе дали имя mandayyeh de Yahia, т. е. «ученики Иоанна». В этой связи мы можем сразу же отметить и другое: многие замкнутые восточные группы, от исмаилитов, или учеников «старца горы», до ливанских друзов, единодушно, как и западные рыцарские ордена, приняли титул «хранителей Святой земли». В дальнейшем, несомненно, станет более понятно, что это может означать; и, как кажется, Сент-Ив нашёл очень точное выражение (быть может, более точное, нежели полагал он сам), говоря о «тамплиерах Агартхи». А дабы не удивлялись выражению «внешний покров», которое мы употребили, добавим, что следует особенно принимать во внимание тот факт, что рыцарская инициация была по сути своей инициацией кшатриев; и как раз это объясняет среди прочего исключительную роль, которую играет в ней символизм любви^[18].

Как бы то ни было, идея некоего лица, одновременно являющегося священником и царем, не была очень распространена на Западе, хотя она разительным образом явлена у самых истоков христианства, будучи воплощена царями-волхвами. И даже в средние века верховная власть (внешним образом, по крайней мере) была разделена между папской и императорской властью^[19]. Такое разделение можно считать признаком организации, неполной свыше, если можно так выразиться; ибо здесь не просматривается общий принцип, из которого проистекают и от которого правильным образом зависят обе власти. Верховная власть должна, стало быть, иметь свой источник в ином месте. Напротив, на Востоке подобное разделение на самой вершине иерархии есть случай исключительный, и нечто подобное встречается лишь в некоторых буддистских концепциях. Мы, в частности, имеем в виду выраженную несовместимость функций Будды и чакраварти, или «всемирного монарха»^[20], когда говорится, что Шакьямуни однажды оказался вынужден выбирать между тем и другим.

Следует добавить, что термин чакраварти, не заключающий в себе ничего собственно буддийского, применяется, согласно данным индусской традиции, для обозначения функции Ману или тех, кто его олицетворяет: буквально это «тот, кто вращает колесо», т. е. тот, кто будучи в центре всех вещей, управляет их движением, не участвуя в нем, или тот, кто по выражению Аристотеля, является «неподвижным двигателем»^[21].

Мы хотим обратить на это особое внимание: центр, о котором идёт речь, есть неподвижная точка, которую все традиции единодушно определяют как «полюс», потому что именно вокруг неёвращается мироздание, повсеместно изображаемое колесом – у кельтов точно так же, как у халдеев и индусов^[22]. Таково подлинное значение свастики, повсеместно распространенной от Дальнего Востока до крайнего Запада^[23], который в своей сути есть «знак полюса». Вероятно здесь, впервые в современной Европе, был раскрыт её подлинный смысл. Современные ученые напрасно искали объяснение этого символа посредством самых фантастических теорий. Большинство из них, одержимые какой-то навязчивой идеей, хотели видеть здесь (как и почти повсюду) исключительно «солярный» знак^[24], хотя, если свастика порою и впрямь содержит такое значение, то только случайно и косвенно. Другие были ближе к истине, рассматривая свастику как символ движения; но такая интерпретация, не будучи ложной, крайне недостаточна, так как речь идёт не просто о движении, а о круговращении, совершающемся вокруг центра или неподвижной оси. И, повторим ещё раз, именно эта неподвижная точка и содержит главный элемент, с которым непосредственно связан рассматриваемый символ^[25].

Из уже сказанного нами следует, что функция Царя Мира должна, по сути, быть распорядительной и регулирующей (стоит отметить, что не случайно последнее слово имеет тот же корень, что и слова rex и regere); эту функцию можно также определить одним словом: «равновесие» или «гармония», что на санскрите точно передается понятием дхарма^[26], под этим мы подразумеваем отражение неизменности высшего Принципа в проявленном мире. Также становится понятно, почему главными атрибутами Царя Мира являются «Правда» и «Мир», которые суть всего лишь формы, принятые этим равновесием и этой гармонией именно для «мира людей» (тāпava-lока)^[27]. Это также крайне важное утверждение; но, помимо его общего значения, мы указываем на него тем, кто позволяет себе поддаваться мнимым опасениям книги Осседовского, прозвучавших эхом в последних её строках.

Глава III. Шехина и Метатрон

Некоторые опасливые умы, способность понимания которых поразительно ограничена заранее заданными представлениями, были напуганы уже самим упоминанием Царя Мира, которого они тотчас отождествили с князем мира сего (princeps hujus типdi) Евангелия. Разумеется, подобное отождествление совершенно ошибочно и лишено всяких оснований; и, дабы рассеять это заблуждение, нам достаточно просто напомнить, что титул Царя Мира и в еврейском, и в арабском языке является общепринятым для обозначения самого Бога^[28]. Тем не менее, поскольку здесь можно высказать несколько небезынтересных соображений, мы рассмотрим в этой связи теории еврейской Каббалы, касающиеся «небесных посредников». Теории, которые, к тому же, имеют прямое отношение к главной теме данного исследования.

«Небесные посредники», о которых идёт речь, это Шехина и Метатрон; и скажем прежде всего, что, в самом общем смысле, Шехина есть «реальное присутствие» божественного. Следует сразу отметить, что тексты Писания, где есть особое упоминание о ней, это как раз те, где речь идёт об основании духовного центра: сооружении скинии, воздвижении храмов Соломона и Зоровавеля. Такой центр, созидаемый в правильно определённых условиях, должен и в самом деле быть местом божественного проявления, всегда олицетворяемого «светом». И любопытно отметить, что выражение «место очень светлое и очень правильное», сохраненное масонством, похоже, хранит память о древней жреческой науке, которой руководствовались при построении храмов и которая, разумеется, не была достоянием одних евреев. Позже мы ещё вернемся к этому. Мы не собираемся вдаваться в рассмотрение теории «духовных влияний»^[29] (мы предпочитаем это выражение слову «благодать» для перевода еврейского понятия berakoth, тем более что в нем заключен смысл, точно сохраненный арабским словом barakah; но, даже ограничиваясь рассмотрением вопроса лишь под этим углом зрения, можно было бы уяснить себе изречение Илии Левита, которое приводит г-н Вюльо в своем труде La Kabbale juive: «учителя Каббалы владеют в этой области многими тайнами».

Шехина может быть представлена во многих аспектах, главными среди которых являются два – внутренний и внешний. С другой стороны, в христианской традиции существует ритуальная фраза, с предельной ясностью обозначающая оба этих аспекта: Gloria in excelsis Deo, et in terra Pax hominibus bonæ voluntatis^[30]. Слова Gloria и Pax выражают, соответственно, аспект внутренний, отношение к Принципу, и аспект внешний, отношение к проявленному миру. И если с такой точки зрения взглянуть на эти слова, становится очевидно, почему они произносятся ангелами (malakim), чтобы возвестить рождество «Бога с нами» или «в нас» (Emmanuel). Можно также применительно к первому аспекту напомнить богословские теории о «свете славы», в котором и через который открывается духовное зрение, совершается блаженное видение (in excelsis); что же до второго, то здесь мы обнаруживаем «мир», о котором только что упоминали и на который в его эзотерическом значении повсюду указывается как на один из главных атрибутов духовных центров, утвержденных на земле (in terra). Впрочем, арабский термин sakînah, явно идентичный еврейскому Шехина, переводится как «великий мир», что является точным эквивалентом Pax Profunda [глубокий мир – прим. пер.] розенкрейцеров; а так, несомненно, можно было бы объяснить, что подразумевали последние под «Храмом Святого Духа», и как становится возможным точно истолковать многочисленные евангельские тексты, в которых говорится о «мире»^[31], тем более что «тайная традиция, связанная с Шехиной, должна как-то соотноситься со светом мессии». Вовсе ли непреднамеренно г-н Вюльо, когда он указывает на это^[32], говорит, что речь идёт о традиции, «предназначенной для тех, кто следует по пути, ведущему в пардес, т. е., как мы увидим далее, в высший духовный центр?

Это влечет за собой ещё одно, сходное замечание: г-н Вюльо говорит о «тайне, связанной с юбилеями»^[33], что в некотором смысле соотносится с идеей «мира». И в данной связи он цитирует такой вот текст книги Зогар (III.52 b): «Река, истекающая из Эдема, носит имя Иобель», равно как из Иеремии (17:8): «Он распрострет корни свои к потоку»^[34], откуда следует, что главной идеей Юбилея является возвращение всех вещей в исходное состояние». Ясно, что речь идёт о том возвращении в «изначальное состояние», о котором говорят все традиции и на котором у нас уже была возможность остановиться в работе Эзотеризм Данте. А когда добавляют, что «возвращение всех вещей в их изначальное состояние будет знаменовать наступление эры мессии», читавшие Эзотеризм, могут вспомнить, что мы говорили там о связи «земного рая» с «Небесного Иерусалима». Впрочем, то понятие, о котором идёт речь здесь (пардес) – это всегда центр сего мира, который в традиционном символизме всех народов сравнивается с сердцем, центром человеческого существа и «обителью божества» (в индусской доктрине именуемой Брахма-пура), как и скиния, являющаяся его видимым образом; именно по этой причине в еврейском языке она именуется mishkan, или «обитель Бога», т. е. обозначается словом, однокоренным с «Шехина».

Под другим углом зрения, Шехина есть синтез сефирот; так, на изображении дерева сефирот «правая колонна» есть сторона милосердия, а «левая колонна» – сторона строгости^[35]; следовательно, мы должны отыскать оба эти аспекта в Шехине, и мы можем тотчас же отметить, чтобы увязать данное рассуждение с предыдущим, что, по крайней мере в некотором отношении, строгость отождествляется с правосудием, а милосердие – с миром^[36]. «Если человек грешит и удаляется от Шехины, он попадает под власть сил (sârim), исходящих от строгости^[37], и тогда Шехина именуется «рукой гнева», что ясно напоминает хорошо известный символ «руки правосудия». И напротив, «если человек приближается к Шехине, он освобождается», и тогда Шехина это «Божья десница», т. е. «рука правосудия» становится тогда «рукой благословляющей»^[38]. Таковы тайны «дома правосудия» (beith-din), что является ещё одним наименованием высшего духовного центра^[39]; и едва ли нужно добавлять, что обе только что рассмотренные нами стороны суть те, по которым расходятся праведники и грешники на христианских изображениях «Страшного суда». Можно было бы также провести аналогию с теми двумя путями, которые пифагорейцы изображали буквой Y, в экзотерической форме обозначавшей миф о Геракле, стоящем на распутье между добродетелью и пороком; или с двумя вратами, небесными и адскими, которые у латинян ассоциировались с символизмом Януса; или с двумя циклически фазами, восходящей и нисходящей^[40], которые у индусов соотносятся с символизмом Ганеши^[41]. Наконец, отсюда легко понять, что в действительности означают такие выражения, как «правое намерение», которое мы встретим далее, и «добрая воля» (Pax hominibus bonæ voluntatis [мир людям доброй воли – прим. пер] и тот, кто хоть сколько-нибудь знакомы с символами, которых мы коснулись, легко поймет, что не без оснований праздник Рождества совпадает с зимним солнцестоянием), если оставить в стороне все внешние, философские и моральные, истолкования, предметом которых они были от стоиков до Канта.

«Каббала дает Шехине двойника, который носит имена, тождественные её собственным, который, следовательно, обладает теми же свойствами»^[42] и который, естественно, имеет столько же различных аспектов, сколько и сама Шехина. Его имя – Метатрон, и это имя нумерологически равнозначно имени Shaddaï^[43], «Всемогущий» (которое считается именем Бога Авраама). Этимология слова Метатрон очень неопределённа; среди разнообразных выдвинутых в этой связи гипотез одной из самых интересных является та, что производит его от халдейского имени Mitra, что означает «дождь», и через корень слова находится в некоторой связи со «светом». Впрочем, даже если это и так, не следует думать, что сходство с индусским или зороастрийским Митрой позволяет с достаточными основаниями полагать, будто иудаизм заимствовал нечто из других учений, ибо отношения, существующие между различными традициями, конечно, не следует понимать столь внешним образом; то же мы можем сказать относительно роли дождя, почти во всех традициях предстающего символом схождения «духовных влияний» с неба на землю. В этой связи отметим, что еврейская традиция говорит о «росе света», которую источает «Древо жизни» и через орошение которой должно совершиться воскрешение мёртвых, а также об «излиянии росы», которое олицетворяет небесное влияние, распространяющееся во всех мирах, что удивительным образом напоминает алхимический и розенкрейцерский символизм.

«Понятие Метатрон заключает в себе все значения слов хранитель, господин, посланник, посредник»; он «созидатель богоявления в чувственно осязаемом мире»^[44]; он «ангел лика», а также и «начальник [prince] мира» (sâr ha-ôlam), и как раз это имя указывает, что мы ничуть не отдалились от нашей темы. Обращаясь к понятиям традиционного символизма, которые мы уже объяснили ранее, мы могли бы охотно сказать, что как глава инициатической иерархии является «земным полюсом», так и Метатрон является «небесным полюсом»; и последний отражается в первом, с которым он находится в непосредственной связи по «оси мира».

Его имя – Михаил, первосвященник, который есть всесожжение и жертвоприношение перед Богом. И все, что делает народ Израиля на земле, совершается по образу того, что происходит в мире небесном. Великий жрец в мире дольнем символизирует Михаила, князя милосердия... Во всех текстах писания, где говорится о явлении Михаила, речь идёт о славе Шехины^[45].

Все, что сказано здесь о народе Израиля, равным образом может быть сказано обо всех народах, обладающих подлинно ортодоксальной традицией; с ещё большими основаниями можно сказать то же о представителях изначальной традиции, от которой производны и которой подчинены все остальные. А она находится в связи с символизмом «святой земли», образом мира небесного, который мы только что упоминали. С другой стороны и в соответствии с уже сказанным, Метатрон обладает не только аспектом милосердия, но и аспектом правосудия. Он не только «первосвященник» (kohen ha gadol), но также и «великий начальник [prince]» (sâr ha gadol) и «предводитель небесного воинства», т. е. в нем присутствует принцип власти царской точно так же, как и власти жреческой, с которой и соотносится функция «посредника». Следует, впрочем, заметить, что (melek), «царь» и (maleak), «ангел», или «посланец», в действительности суть лишь две формы одного и того же слова; более того (malaki), «посланный мой» (т. е. посланник Бога, или «ангел, в котором Бог», maleak ha-elohim) есть анаграмма имени Михаил^[46].

Следует добавить, что если Михаил, как мы только что видели, отождествляется с Метатроном, то всё же он представляет лишь один аспект; рядом со светоносным ликом существует лик темный, и последний олицетворяется Самаэлем, именуемым также sâr ha-ôlam. И здесь мы возвращаемся к исходной точке наших рассуждений. В самом деле, именно этот последний аспект, и только он, является «духом мира сего» в низшем смысле, он princeps hujus mundi [князь мира сего], о котором говорит Евангелие; и его соотношение с Метатроном, тенью которого он как бы является, оправдывает употребление одного и того же имени в двойственном смысле, равно как и позволяют понять, почему апокалиптическое число 666, «число зверя», является также и солнечным числом^[47]. Впрочем, согласно св. Ипполиту^[48], «и Мессия, и Антихрист, оба они имеют своей эмблемой льва», который также является солярным символом, то же следует заметить относительно змеи^[49] и многих других символов. С каббалистической точки зрения здесь речь ещё раз идёт о двух противоположных ликах Метатрона; мы не намерены распространяться сейчас о теориях, которые можно было бы самым общим образом сформулировать по поводу этого двойного значения символов, но скажем лишь, что смешение светоносного и сумрачного аспектов как раз и порождает «сатанизм» в собственном смысле слова. И как раз такое смешение и осуществляют, без сомнения, не преднамеренно, а просто по невежеству (что извиняет, но не оправдывает) те, кто стремится найти некое инфернальное значение в самом титуле Царь Мира^[50].

Глава IV. Три высших функции

Согласно Сент-Иву, верховный глава Агартхи носит титул Brahātmā (было бы правильнее писать Brahmātmā), «опора душ в Духе Божием»; двумя его соправителями являются Mahātmā, «олицетворение вселенской души», и Маханга Mahāhga, «символ всей материальной организации космоса»^[51]: это иерархическое деление, представленное в западных учениях тремя связанными понятиями «дух, душа, тело» применяется здесь по аналогии с соотношением макрокосма и микрокосма. Очень важно отметить, что на санскрите эти понятия обозначают принципы в собственном смысле слова и что они могут прилагаться к человеческим существам лишь в том случае, если последние олицетворяют сами эти принципы, т. е. даже и в этом случае они прилагаются к функциям, а не к индивидуальностям. Согласно Оссендовскому, Махатме «ведомы события будущего», а Маханга «управляет причинами этих событий»; что до Брахатмы, то он может «говорить с Богом лицом к лицу»^[52], и легко понять, что это означает, если вспомнить, что он занимает центральную точку, в которой устанавливается прямая связь земного мира с высшими состояниями, а через них с верховным Принципом^[53].

Впрочем, выражение «Царь Мира», когда его стремятся понимать в ограниченном смысле и исключительно по отношению к миру земному, было бы совершенно неверно. Более точно, пожалуй, было бы прилагать тогда к Брахатме определение «повелитель трех миров»^[54], ибо во всякой подлинной иерархии тот, кто обладает высшей степенью, одновременно обладает и всеми нижестоящими степенями. И эти три мира (которые образуют трибхувану индусской традиции) суть, как мы объясним чуть дальше, области, соотносящиеся соответственно с тремя функциями, только что перечисленными нами.

«Когда Царь Мира выходит из храма, – пишет г-н Оссендовский, – он излучает божественный свет». Еврейская Библия говорит в точности то же самое о Моисее, сходящем с Синая^[55]; и в связи с этой аналогией следует заметить, что исламская традиция считает Моисея «полюсом» (аль-Кутб) своей эпохи. И не потому ли, к слову сказать, Каббала говорит, что он был наставлен самим Метатроном? Здесь также уместно было бы провести различие между главным духовным центром сего мира и центрами вторичными, которые могут быть соподчиненными ему и которые представляют его лишь по отношению к частным традициям, специально адаптированным для определённых народов. Не распространяясь по этому поводу, заметим, что исполнение функции «законодателя» (араб. rasûl), которая присуща Моисею, неизбежно предполагает делегирование власти, обозначаемой именем Ману, а с другой стороны, одно из значений, заключенных в самом имени Ману, указывает именно на отражение божественного света. Один лама сообщил г-ну Оссендовскому:

Царь Мира связан с мыслями всех тех, кто управляет судьбами человечества. Ему ведомы их намерения и их помыслы. Если они угодны Богу, Царь Мира тайно поможет их осуществлению; если нет – приведет их к крушению. Такая власть дана Agharti тайной наукой об Ом, слове, которым мы начинаем все наши молитвы.

Вслед за этим идёт фраза, которая может вызвать изумление у всех тех, кто имеет лишь смутное представление о значении священного слога Ом: «Ом есть имя древнего святого, первого из goro (г-н Оссендовский пишет goro вместо guru), жившего триста тысяч лет назад». И в самом деле, эта фраза абсолютно недоступна пониманию, если не задуматься вот о чем: эпоха, о которой идёт речь и которая, к слову сказать, нам представляется обозначенной здесь лишь весьма смутным образом, очень удалена от эры настоящего Ману, с другой стороны, Ади-ману (ādi-mапи), или первый Ману нашей кальпы (Вайвасвата же был седьмым) звался Свайамбхува, т. е. произошедший от Свайамбху, то есть от «того, кто существует сам по себе», или предвечного логоса; а поскольку логос, или тот, кто его непосредственно олицетворяет, может и в самом деле быть назван первым из гуру, или духовных учителей, то Ом действительно есть имя логоса^[56].

С другой стороны, слово Ом непосредственно дает ключ к иерархическому распределению функций между Брахатмой и его двумя помощниками, на которое мы уже указали. И в самом деле, согласно индусской традиции, три составных элемента этого священного слога символизируют соответственно «три мира», о которых мы только что упоминали, три члена трибхуваны: землю (bhū), атмосферу (bhuvas), небо (svar); т. е., иными словами, мир телесной проявленности, мир тонкой, или психической проявленности, мир изначальной [principiel] непроявленности^[57]. Это при продвижении снизу вверх – области Маханги, Махатмы и Брахатмы, как это легко заметить, обратившись к тому истолкованию их титулов, которое было дано выше. И как раз отношения соподчинения, существующие между этим тремя областями, дают основания титуловать Брахатму «повелителем трех миров», о чем мы уже упоминали ранее^[58].

Он Господин всех вещей, всеведущий [непосредственно видящий все следствия в их причине], внутренний распорядитель [пребывающий в центре мира и управляющий им изнутри, направляя его движение, но не участвуя в нем], источник [всякой законной власти], начало и конец всех существ [цикла проявления, закон которого он олицетворяет]^[59].

Обращаясь к не менее точному символизму другого рода, скажем, что Маханга олицетворяет основание инициатического треугольника, Брахатма же – его вершину; между ними двумя Махатма в некотором роде воплощает принцип посредничества (космическую жизненную силу, anima mundi герметистов), действие которого разворачивается в «промежуточном пространстве»; и всё это с полной ясностью изображается соответствующими буквами священного алфавита, который Сент-Ив именует vattan, а Оссендовский – vatannan, или, что по сути есть то же самое, геометрическими формами (прямая линия, спираль и точка), с которыми сущностно соотносятся все три матры (mātrās), или составные элементы слога Ом.

Выразимся ещё более чётко: Брахатме принадлежит полнота обеих властей, священства и царства, рассматриваемых в их первоисточнике и в неразделённом состоянии; затем, дабы проявиться, это двуединство власти разделяется, так что махатма в высшей степени олицетворяет священную власть, а Маханга – власть царскую. Это различие соответствует различию между брахманами и кшатриями. Но, будучи «по ту сторону каст», Махатма и Маханга и сами по себе, равно как и Брахатма, обладают одновременно природой и священства, и царства. В этой связи мы даже хотим уточнить один момент, который, похоже, никогда не был удовлетворительным образом объяснен, но который, однако, чрезвычайно важен. Выше мы уже упоминали евангельских царей-волхвов как именно соединяющих в себе две власти; добавим теперь, что эти три таинственные фигуры в действительности суть не что иное, как олицетворение трех правителей Агартхи^[60]. Маханга в дар Христу приносит золото и приветствует его как «царя»; Махатма приносит в дар ладан и приветствует его как «жреца»; наконец, Брахатма преподносит ему миру (бальзам нетления, образ амриты^[61]) и приветствует Его как пророка или как совершенного духовного учителя. Такие почести, воздаваемые новорожденному Христу подлинными представителями изначальной традиции, в трех мирах, являющихся соответственно тремя подвластными им областями, есть в то же время, что следует особо отметить, залог безукоризненной ортодоксальности христианства по отношению к этой традиции.

Разумеется, г-н Оссендовский никоим образом не мог рассматривать подобные вопросы, но если бы он глубже понял некоторые вещи, то мог бы заметить строгую аналогию, которая существует между высшим тернером Агартхи и тернером учения лам, как он описывает его: Далай-лама, «воплощающий святость (или чистую духовность) Будды», Таши-лама, «воплощающий его знание» (но не магическое, как, похоже, полагает Оссендовский, но скорее «теургическое»), и Богдо-Хан, «олицетворяющий его материальную и воинскую силу». Перед нами в точности то же распределение функций по «трем мирам». Оссендовский мог бы обратить внимание на это, так как ему указали, что «столица Агхарти напоминает Лхасу, где дворец Далай-ламы, Потала, находится на вершине горы, усеянной храмами и монастырями». Впрочем, такой способ объяснения является ошибочным, ибо он переворачивает позиции элементов: в действительности это Лхаса является образом, и можно говорить, что она напоминает свой прототип, Агартху, а не наоборот. Ведь центр ламаизма не может быть ничем кроме образа «центра мира»; однако все центры такого рода обладают (в том, что касается мест, где они расположены) некоторыми общими топографическими особенностями, и эти особенности, далеко не будучи чем-то несущественным, имеют бесспорное символическое значение и сверх того должны находиться в связи с законами, согласно которым действуют «духовные влияния». Это вопрос, прямо относящийся к традиционной науке, которую можно назвать «священной географией».

Существует и ещё одно не менее примечательное соответствие: Сент-Ив, описывая различные степени или круги инициатической иерархии, находящиеся в связи с определёнными символическими числами и соотносящиеся именно с делениями времени, говорит в заключение, что «самый высокий и самый близкий к таинственному центру круг образуют двенадцать человек, олицетворяющие высшее посвящение и соотносящиеся с зодиакальным кругом». Но такую структуру воспроизводит так называемый «круговой совет» Далай-ламы, образуемый двенадцатью Намшанами (или Номеханами); между прочим, мы обнаруживаем её даже в некоторых западных традициях, прежде всего связанных с «рыцарями круглого стола». Добавим ещё, что двенадцать членов внутреннего круга Агартхи, с точки зрения космического порядка, олицетворяют не просто двенадцать знаков зодиака, но также (мы склонны были бы сказать даже «скорее», хотя обе интерпретации не исключают друг друга) двенадцать адитьев, являющихся таким же числом состояний Солнца в его связи с этими же самыми зодиакальными знаками^[62]; и, разумеется, подобно тому, как Ману Вайвасвата именуется «сыном Солнца», Царь мира также в ряду своих эмблем имеет Солнце^[63].

Из вышеизложенного следует первое заключение, что существуют действительно очень тесные связи между описаниями, которые во всех странах даются более или менее сокрытым (или, по меньшей мере, труднодоступным) духовным центрам. Единственное удовлетворительное объяснение этому в том, что если такие описания соотносятся с различными центрами, как, похоже, и обстоит дело в некоторых случаях, то, стало быть, все они суть не что иное, как эманации единого и высшего центра. Точно так же, как и все частные традиции, в конечном счете, есть не что иное, как адаптация великой изначальной традиции.

Глава V. Символизм Грааля

Только что мы упомянули «рыцарей круглого стола», но не будет лишним разъяснить здесь, что означают «поиски Грааля» [queste du Graal – прим. пер.], которые в легендах кельтского происхождения являются главной задачей рыцарей. Во всех традициях имеется своего рода намек на некую вещь, которая в определённую эпоху будто бы была потеряна или скрыта: таковы сома индусов или хаома персов, «напиток бессмертия», имеющий самое прямое отношение к Граалю, поскольку последний, говорится в легендах, есть священный сосуд, заключавший в себе кровь Христа, которая также является «напитком бессмертия». Впрочем, сами символы могут различаться: так, у евреев, утрачено произнесение великого имени Бога^[64], но основная идея всегда остается одной и той же, и мы увидим далее, с чем именно она соотносится.

Итак, говорят, что святой Грааль – это чаша Тайной вечери, в которую Иосиф Аримафейский затем собрал кровь и воду, истекшие из раны в боку Христа, пронзенного копьем сотника Лонгина^[65]. Согласно легенде, эта чаша была перенесена самим Иосифом Аримафейским и Никодимом^[66] в Великобританию, и в этом следует видеть связь, установленную между кельтской традицией и христианством. И в самом деле, чаша играет чрезвычайно важную роль в большинстве древних традиций, и без сомнения, точно так же было и у кельтов; можно даже заметить, что она зачастую связывается с копьем, и тогда оба эти символа в некотором роде дополняют друг друга. Но более подробный рассказ увел бы нас в сторону от нашей темы^[67].

Но, быть может, отчетливее всего главное значение Грааля обнаруживается в том, что говорится о его происхождении, а именно: будто бы эта чаша была выточена ангелами из изумруда, выпавшего изо лба Люцифера при его низвержении^[68]. Этот изумруд разительным образом напоминает урну (ūrṇā), налобную жемчужину, которая в индусском символизме (откуда она перешла в буддизм) часто занимает место третьего глаза Шивы, изображающего то, что можно было бы назвать «чувством вечности», как, впрочем, мы уже объясняли ранее^[69].

Кроме того, Грааль был доверен Адаму в земном раю, но при грехопадении Адам в свой черед утратил его, ибо он не мог унести чашу с собой, когда покидал Эдем. И в контексте того значения, на которое мы только что указали, это становится совершенно ясно. В самом деле, человек, удалившийся от своего изначального центра, оказался замкнутым в подчинённой времени области, он не мог более воссоединиться с той единственной точкой, из которой можно созерцать все вещи под знаком вечности. Иными словами, обладание «чувством вечности» связано с тем, что все традиции называют, как мы уже напоминали выше, «изначальным состоянием», восстановление которого и образует первую степень подлинной инициации, будучи предварительным условием подлинного восхождения к «сверхчеловеческим» состояниям^[70]. «Земной рай», к слову сказать, олицетворяет именно «центр мира»; и то, что мы будем говорить далее о смысле слова рай [paradis – прим. пер.], позволит понять это ещё лучше.

А вот дальнейшее может показаться более загадочным: Сиф смог вернуться в земной рай и, таким образом, обрести драгоценный сосуд. Но поскольку имя Сиф выражает идеи основательности и стабильности, оно некоторым образом указывает на восстановление порядка, разрушенного грехопадением человека^[71]. Стало быть, следует понять, что Сиф и те, кто после него владели Граалем, уже в силу этого могли создавать духовный центр, предназначенный заместить утраченный рай и как бы являющийся образом последнего. И тогда это обладание Граалем олицетворяет сохранение целостной изначальной традиции в таком духовном центре. Впрочем, легенда не сообщает, где и кем хранился Грааль до эпохи Христа; но кельтское происхождение, признаваемое за ней, без сомнения, позволяет предполагать, что в этом участвовали друиды и что их следует числить в ряду правильных хранителей изначальной традиции.

Утрата Грааля или какого-либо из его символических эквивалентов есть, в конечном счете, утрата традиции со всем тем, что она заключает в себе: хотя, точнее сказать, эта традиция является скорее сокрытой, нежели утраченной, или, по крайней мере, она может быть утраченной лишь для некоторых второстепенных центров, когда последние теряют непосредственную связь с верховным центром. Что до последнего, то он всегда сохраняет наследие традиции нетронутым, и на него не влияют изменения, происходящие во внешнем мире; вот почему, согласно некоторым Отцам Церкви и особенно бл. Августину, потоп не смог поглотить земной рай, который есть «обитель Еноха и земля святых»^[72] и вершина которого «касается лунной сферы», т. е. находится за пределами подверженной изменениям области (отождествляемой с «подлунным миром»), в точке соединения земли и неба^[73]. Но точно так же, как земной рай стал недоступен, духовный центр может, на протяжении определённого периода, оставаться не проявленным внешне; и тогда можно говорить, что для человечества в целом традиция утрачена, ибо она сохраняется лишь в строго замкнутых центрах, а большая часть людей более не участвует в ней сознательным и реальным образом в противоположность первоначальном положению^[74]. Именно таково состояние современной эпохи, начало которой, впрочем, уходит далеко за пределы обыкновенной, «профанной» истории. Утрата традиции, следовательно, в зависимости от обстоятельств может быть понимаема в этом общем смысле, или, иначе соотноситься с затмением духовного центра, который управлял судьбами каждого конкретного народа или определённой цивилизации. Надо, стало быть, всякий раз, сталкиваясь с относящимся к этой теме символизмом, задаваться вопросом, следует ли его толковать в том или ином смысле.

Согласно сказанному, Грааль одновременно олицетворяет две взаимосвязанные вещи: тот, кто обладает всей полнотой «изначальной традиции», кто действительно достиг ступени реального познания, которую заведомо предполагает такое обладание, тем самым и в самом деле оказывается реинтегрированным в «полноту» изначального состояния. С этими двумя вещами, «изначальным состоянием» и «изначальной традицией», соотносится двойственный смысл, внутренне присущий самому слову Грааль, ибо, вследствие одной из тех словесных ассимиляций, которые зачастую играют весьма заметную роль в символизме и которые, к слову сказать, имеют гораздо более глубокие основания, нежели то может показаться на первый взгляд, Грааль есть одновременно сосуд (grasale) и книга (gradale или graduale); последний аспект явно указывает на традицию, тогда как первый более непосредственно соотносится с самим состоянием^[75].

Мы не намереваемся ни вдаваться здесь во второстепенные детали легенды о Священном Граале, хотя и они обладают символическим значением, ни исследовать историю «Рыцарей круглого стола» и их подвигов; напомним только, что «Круглый стол», построенный королем Артуром^[76] по замыслам Мерлина, был предназначен принять на себя Грааль, когда кому-либо из рыцарей удастся завладеть им и доставить из Великобритании в Арморику. Этот стол с высокой степенью вероятности является и в самом деле очень древним символом, одним из тех, которые всегда ассоциировались с идеей духовных центров, хранителей традиции; а круглая форма стола видимым образом связуется с зодиакальным циклом в силу присутствия вокруг него двенадцати действующих лиц^[77], что есть особая примета, как мы уже говорили, обнаруживаемая в строении всех рассматриваемых центров.

Есть ещё один символ, связанный с другим аспектом легенды о Граале и заслуживающий особого внимания. Это Монсальват (букв, «гора спасения»), пик, расположенный «в дальних пределах, к которым никто из смертных не может приблизиться»; он изображался недоступным, высящимся посреди моря, на фоне восходящего Солнца. Это одновременно «священный остров» и «полярная гора», два равнозначных символа, о которых мы ещё будем говорить в данной работе; это «земля бессмертия», отождествляемая с Земным раем^[78].

А если вернуться к Граалю, то легко понять, что его первичное значение, по сути, является тем же, что и то, которое признается за священным сосудом повсюду, где встречается этот символ, и которое как раз имеет на Востоке жертвенная чаша, первоначально заключавшая в себе ведическую сому или маздеистскую хаому, т. е. «нектар бессмертия», сообщающий тем, кто в соответствии с ритуальными установлениями вкушает его, «чувство вечности». Мы не можем, не выходя за пределы нашей темы, далее рассматривать символизм чаши и того, что он заключает: дабы должным образом осветить это, потребовалась бы отдельная работа; но соображения, только что высказанные нами, ведут умозаключениям, имеющим большое значение для рассматриваемой темы.

Глава VI. Мелхиседек

В восточных традициях говорится, что сома в определённую эпоху становится неведомой людям, так что при совершении священных обрядов её потребовалось заместить другим напитком, который был лишь подобием прежней, изначальной сомы^[79]; эту роль играло главным образом вино, с чем и соотносится у греков большая часть преданий о Дионисе^[80]. Итак, вино зачастую представляло подлинную инициатическую традицию: в еврейском языке слова iaïn, «вино» и sod, «мистерия» взаимозаменяемы, как имеющие одно и то же число^[81]; у суфиев вино символизирует эзотерическое знание, учение, которое предназначено для избранных и которое не следует открывать всем, равно как и все не могут пить вино безнаказанно. Отсюда следует, что использование вина в ритуале сообщает последнему строго инициатический характер; именно таков случай «евхаристического» жертвоприношения Мелхиседека^[82], и вот на этом существенном моменте нам следует теперь остановиться.

Имя Мелхиседек, или, точнее, Melki-tsedeq реально есть не что иное, как имя, которым в иудео-христианской традиции оказывается недвусмысленно обозначенной функция Царя Мира. Мы не без колебаний решились сообщить этот факт, дающий объяснение одного из самых загадочных фрагментов еврейской Библии; но поскольку мы решились истолковать вопрос о Царе Мира, для нас было невозможно обойти молчанием вышесказанное. Мы могли бы повторить здесь слова, сказанные в этой связи апостолом Павлом: «О сем надлежало бы нам говорить много; но трудно истолковать, потому что вы сделались неспособны слушать»^[83].

Вот фрагмент Библии, о котором идёт речь:

И Мелхиседек, царь Салимский, вынес хлеб и вино, – он был священник Бога Всевышнего, – и благословил его, и сказал: благословен Аврам^[84] от Бога Всевышнего, владыки неба и земли; и благословен Бог Всевышний, который предал врагов твоих в руки твои. Аврам дал ему десятую часть из всего^[85].

Мелхиседек есть, стало быть, царь и священник в одном лице; его имя означает «царь правосудия», а в то же время он царь Салима, т. е. «мира», стало быть, здесь мы обнаруживаем прежде всего «Правда» и «Мир», т. е. два главных атрибута Царя Мира. Следует заметить, что слово Салим в противоположность общепринятому мнению в действительности никогда не обозначало город, но, если считать его символическим именем места пребывания Мелхиседека, оно может рассматриваться как равнозначное имени Агартха. В любом случае, ошибочно видеть здесь первичное имя Иерусалима, ибо таковым было Иевус [Jébus – прим. ред.], напротив, если имя Иерусалим было дано этому городу, когда евреями в нем был утвержден духовный центр, то исключительно для указания на то, что отныне он становится своего рода видимым образом истинного Салима. И следует отметить, что Храм был воздвигнут Соломоном, чье имя [Shlomoh] производное от Салима, означает «мирный»^[86].

Вот как толкует апостол Павел сказанное о Мелхиседеке:

Ибо Мелхиседек, царь Салима, священник Бога Всевышнего, тот, который встретил Авраама и благословил его, возвращающегося после поражения царей, которому и десятину отделил Авраам от всего, во первых, по знаменованию имени царь правды, а потом и царь Салима, то есть Царь Мира, без отца, без матери, без родословия, не имеющий ни начала дней, ни конца жизни, уподобляясь Сыну Божию, пребывает священником навсегда^[87].

Итак, Мелхиседек иерархически выше Авраама, поскольку он его благословляет: «Без всякого же прекословия меньший благословляется большим»^[88]. И, без сомнения, Авраам признает это превосходство, ибо отдает Мелхиседеку десятину, что является знаком его зависимости. Здесь перед нами настоящая «инвеститура», почти в феодальном смысле этого слова, с той разницей, однако, что речь идёт об инвеституре духовной. Мы можем добавить, что именно здесь находится точка соединения еврейской традиции с великой изначальной традицией. «Благословение», о котором сообщается, есть именно передача «духовного влияния», которому отныне будет сопричастен и Авраам. И можно заметить, что сама использованная при этом форма выражения прямо связует Авраама с Всевышним, к которому затем взывает сам Авраам, отождествляя его с Иеговой^[89]. Таким образом, если Мелхиседек выше Авраама, то это потому, что Всевышний (Élion), который является богом Мелхиседека, иерархически выше Всемогущего (Shaddaï), являющегося богом Авраама. Или, иными словами, потому что первое из этих двух имен олицетворяет более высокий божественный аспект, чем второе. С другой стороны, чрезвычайно важно (и похоже, это никогда не отмечалось), что имя Всевышний равнозначно имени Иммануил, поскольку оба эти имени имеют одно и то же число^[90]. А это напрямую связует историю Мелхиседека с историей царей-волхвов, значение которой мы объяснили ранее. Более того, можно заметить и другое: священство Мелхиседека есть священство Всевышнего; христианское же священство – это священство Иммануила. Стало быть, если Всевышний есть Иммануил, то эти два священства суть одно, и христианское священство, которое, напомним, своим средоточием имеет евхаристическое приношение хлеба и вина, поистине есть священство «по чину Мелхиседекову»^[91].

Иудео-христианская традиция различает два священства: одно «по чину Ааронову», другое – «по чину Мелхиседека»; и последнее выше первого, так же как сам Мелхиседек выше Авраама, от которого произошло племя Левия и, следовательно, семья Аарона^[92]. Это превосходство открыто подтверждается апостолом Павлом, который говорит: «И, так сказать, сам Левий, принимающий десятины [от народа Израиля] в лице Авраама дал десятину»^[93]. Мы не можем останавливаться здесь более на значении этих двух священств, но приведем ещё и другие слова апостола Павла: «Здесь [в священстве Левия] берут десятину человеки смертные, а там – имеющий о себе свидетельство, что он живет»^[94]. Этот «живой человек», которым является Мелхиседек, это Ману, и он в самом деле «вечен» (по-еврейски le-ôlam), т. е. на всём протяжении его цикла (манвантары), или мира, которым он управляет. Он «без родословия» потому, что «не человеческого» происхождения, потому что он есть прообраз человека. Он и в самом деле «уподоблен Сыну Божию», ибо, посредством закона, который он утверждает, он для мира сего есть выражение и самый образ божественного Слова^[95].

Можно отметить ещё и другое: в истории царей-волхвов мы видим трех различных героев, которые являются тремя главами инициатической иерархии; в истории же Мелхиседека мы видим только одного главу, но соединяющего в себе аспекты, соответствующие тем же трем функциям. Именно поэтому некоторые различают Адониседека (Adoni-tsedeq), «владыку правосудия», который некоторым образом раздваивается на Коэнседека (Kohen-tsedeq), «пастора правосудия», и Мелхиседека, «царя правосудия»; эти три аспекта и в самом деле можно рассматривать как, соответственно, соотносящиеся с функциями Брахатмы, Махатмы и Маханги^[96]. Хотя в таком случае имя Мелхиседек соотносится лишь с третьим аспектом, оно обычно в расширительном значении прилагается ко всей совокупности трех, и если оно предпочитается другим, то это потому, что олицетворяемая им функция, ближе всего к внешнему миру, то есть проявлена самым непосредственным образом. Кроме того, можно заметить, что выражение «Царь Мира», равно как и «царь правосудия», прямо указывает лишь на царскую власть; а с другой стороны, в Индии встречается также титул Дхармараджа, который буквально равнозначен имени Мелхиседек ^[97].

Если же мы теперь рассмотрим имя Мелхиседек в его самом узком смысле, то вспомним, что атрибуты «царя правосудия» суть весы и меч; и этими же атрибутами наделяется Михаил, именуемый «ангелом суда»^[98]. Эти две эмблемы на социальном уровне олицетворяют, соответственно, две функции – административную и военную, которые принадлежат кшатриям и являются двумя составными элементами царской власти. Равным образом, при письме они обозначаются двумя знаками, образующими еврейский и арабский корень haq, значение которого одновременно «правосудие» и «истина»^[99] и который у различных народов древности служил для обозначения царственности^[100]. Haq есть могущество, которое позволяет царствовать правосудию (справедливости), т. е. равновесию, символизируемому весами, тогда как само могущество символизируется мечом^[101], и именно это характеризует сущностную роль царской власти. А с другой стороны, это в то же время, на уровне духовном, сила истины. Впрочем, следует добавить, что существует также и смягченная форма этого корня, haq, получаемая путём замещения знака материальной силы знаком силы духовной. И эта форма, hak, обозначает собственно «премудрость» (по-еврейски hokmah), так что она соответствует именно власти священства, тогда как предыдущая – власти царства. Это подтверждается ещё тем фактом, что обе соотносящиеся формы со сходным смыслом обнаруживаются в корне kan, который в очень разных языках^[102] означает «власть» или «могущество», а также «знание»^[103]. Корень Kan в высшей степени соотносится с духовной, или интеллектуальной властью, идентичной мудрости (откуда kohen, по-еврейски «пастырь»), а qan есть власть материальная (отсюда – различные слова, выражающие идею «обладания», и в особенности имя Каин, [Qaïп – прим. ред.]^[104]. По поводу этих корней и их производных, несомненно, можно было бы высказать ещё немало других соображений; но мы должны ограничиться тем, что самым непосредственным образом соотносится с предметом данного исследования.

Чтобы дополнить сказанное ранее, вернемся к тому, что еврейская Каббала говорит о Шехине: она в «нижнем мире» представлена последней из десяти сефирот, именуемым малкут, т. е. «царство», и само это имя достойно внимания с той точки зрения, с которой мы рассматриваем здесь вопрос; но ещё больше внимания заслуживает то, что среди синонимов, которыми иногда обозначается малкут, мы встречаем и имя седек, т. е. «справедливый»^[105]. Такое сближение имен малкут и седек, или царства (управления миром) и правосудия, как раз и обнаруживается в имени Мелхиседек. Речь идёт о распределяющей и подлинно уравновешивающей справедливости «средней колонны» древа сефирот; её следует отличать от справедливости, противоположной милосердию и отождествляемой со строгостью «левой колонны», ибо это суть два разных аспекта (и, к слову сказать, в еврейском языке обозначаемых разными словами: первое именуется tsedaqah, а второе din. Первый из этих аспектов есть справедливость в самом полном смысле слова, ибо по самой своей сути она подразумевает идею равновесия, или гармонии, и неразрывно связана с миром.

Малкут есть «вместилище, которое соединяет воды потока, нисходящего свыше, т. е. все эманации [духовные дары, или духовные влияния], изливаемые изобильно»^[106]. Этот «поток свыше» и воды, несомые в нем, удивительно напоминают роль небесного потока Ганги в индусской традиции; и можно было бы отметить также, что шакти, одним из аспектов которой является Ганга, являет некоторые аналогии с Шехиной, хотя бы в силу «провиденциальной» функции, которая присуща обеим. Вместилище небесных вод идентично духовному центру нашего мира, откуда проистекают четыре реки рая, расходящиеся в четыре стороны света^[107]. Для евреев этот духовный центр отождествляется с горой Сион, которой они дают имя «сердце мира», впрочем, общее для всех «святых земель», имя, которое для них становится, таким образом, эквивалентом Меру индусов или Альборж персов^[108].

Скиния святости Иеговы, место пребывания Шехины, есть Святая Святых, которое образует сердце храма, а он сам есть центр Сиона [Иерусалима], как святая гора Сион есть центр земли Израиля, как земля Израиля есть центр мира^[109].

Можно продолжить этот ряд, не только представив перечисленное в обратном порядке, но также добавив, после скинии в Храме, Ковчег Завета в скинии, а на самом Ковчеге Завета – место между двумя Херувимами, в котором проявляется Шехина, и тогда он представит последовательное приближение к «духовному полюсу».

Точно так же Данте изображает Иерусалим как «духовный полюс», что мы уже имели случай объяснить ранее^[110]. Но как только мы оставляем сугубо иудейскую точку зрения, это понимание становится символическим и уже не соотносится ни с какой локализацией в точном смысле этого слова. Все вторичные духовные центры, созданные с целью адаптации изначальной традиции к конкретным условиям, суть, как мы уже показали, образы высшего центра; Сион, в действительности, может быть, лишь одним из таких вторичных центров и при этом, однако, символически отождествляться с высшим центром. Именно в силу такого подобия Иерусалим является, как на то указывает его имя, образом подлинного Салима. То, что мы сказали, и то, что мы ещё скажем о «Святой земле», каковой является не только земля Израиля, вполне позволят это понять.

К тому же, синонимом словосочетания «Святая земля» является другое, весьма примечательное выражение: «земля живых». Оно прямо обозначает «обитель бессмертия», так что, в строгом смысле, оно прилагается к земному раю или к его символическим эквивалентам: но это наименование также было перенесено на вторичные «Святые земли» и, прежде всего, на землю Израиля. Говорится, что «земля живых» состоит из семи земель, и г-н Вюльо отмечает в данном отношении, что «этой землей является Ханаан, где проживало семь народов»^[111]. Несомненно, это верно в буквальном смысле; но символически эти семь земель вполне могут, как и те, о которых идёт речь в исламской традиции, соответствовать семи двипа, которые, согласно индусской традиции, своим общим центром имеют Меру и к которым мы ещё вернемся. Точно так же, когда миры, существовавшие прежде нашего, олицетворяются «семью царями Эдома» (а число семь здесь связано с семью «днями» Книги Бытия), здесь обнаруживается сходство слишком разительное чтобы быть случайным, с эрами семи Ману, от начала кальпы и до нынешней эпохи^[112].

Глава VII. «Луз», или место бессмертия

Традиции, связанные с «подземным миром», встречаются у многих народов; в наши намерения не входит все их перечислить здесь, тем более что некоторые из них, похоже, не имели выраженной прямой связи с рассматриваемым вопросом. Однако можно было бы самым общим образом отметить, что «культ пещер» всегда в той или иной мере связан с идеей «внутреннего» или «центрального места» и что в этом отношении символ пещеры и символ сердца достаточно близки друг к другу^[113]. С другой стороны, в Центральной Азии, как и в Америке, а возможно, и в других местах до сих пор совершенно реально существуют пещеры и подземелья, где некоторые инициатические центры смогли сохранять своё присутствие на протяжении столетий. Но, если оставить в стороне этот частный факт, во всем, что соотносится с данным вопросом, есть символическая составляющая, вычленить которую не составляет труда; и можно даже думать, что именно соображения символического порядка в гораздо большей степени, нежели интересы простой предосторожности, определили выбор подземных пространств для обоснования там инициатических центров. Возможно, Сент-Ив мог бы объяснить такой символизм, но он этого не сделал, вследствие чего некоторые разделы его книги обретают вид фантасмагорий^[114]. Что же до Оссендовского, то он наверняка был просто-напросто неспособен выйти за пределы «буквы» и разглядеть в том, что ему сообщали, нечто большее самого внешнего содержания.

В ряду традиций, о которых мы только что упомянули, одна представляет особый интерес: мы встречаемся с ней в иудаизме, где речь идёт о таинственном городе Луз^[115]. Первоначально это было название места, где Иаков увидел сон, по пробуждении от которого он назвал его Вефиль, т. е. «дом Божий»^[116]. Позже мы ещё вернемся к этому моменту. Говорится, что «ангел смерти» не может проникнуть в этот город и не имеет над ним никакой власти; и, проводя достаточно причудливую, но и знаменательную связь, некоторые помещают его близ горы Альборж, которая для персов равным образом является «местом бессмертия».

Также говорится, что близ города Луз растет миндальное дерево (по-еврейски также именуемое луз); у основания его есть дупло, через которое можно проникнуть в подземелье^[117], и этот подземный ход ведет в сам город, полностью сокрытый. Кстати, слово луз в различных его вариантах, похоже, является производным от корня, обозначающего всё, что является спрятанным, сокрытым, окутанным покровом, безмолвным, тайным; и следует отметить, что слова, обозначающие небо, изначально имеют то же самое значение. Обычно сближают cœlum с греческим κοίλον, «полость», (что может также соотноситься и с пещерой, тем более что Варрон указывает на эту связь словами а cavo cœlum); но следует также отметить, что, похоже, самой древней и самой правильной формой является caelum, что слишком напоминает caelare, «прятать», «скрывать». С другой стороны, в санскрите имя Варуна, производно от корня var, «покрывать»^[118]; и, равным образом, таков смысл корня kal, с которым связаны латинские celare, другая форма глагола caelare, и его греческий синоним καλουπτεΐνη^[119]. И греческое Ουρανός есть лишь иная форма того же имени, ибо var легко превращается в ur. Стало быть, эти слова могут обозначать «то, что укрывает»^[120], и то, что «скрывает»^[121], но также и «то, что сокрыто», и последний смысл является двойственным: это то, что сокрыто от чувственного восприятия, область сверхчувственного; и это также, в периоды сокрытия или затемнения, традиция, которая перестает быть проявленной внешне и открыто, «небесный мир», который тогда становится «миром подземным».

Можно под другим углом зрения провести и ещё одну параллель с небом: Луз именуется «голубым городом», и этот цвет, цвет сапфира^[122], также и цвет неба. В Индии говорят, что голубой цвет атмосферы создается отражением света от одного из склонов Меру, южного склона, который смотрит на Джамбу-двипу и который создан из сапфира; легко понять, что речь здесь идёт о том же цветовом символизме. Но Джамбу-Двипа – это не только Индия, как обычно полагают, в действительности он олицетворяет весь земной мир в его нынешнем состоянии; и этот мир и в самом деле может считаться целиком расположенным к югу от Меру, поскольку последняя отождествляется с Северным полюсом^[123]. Семь dvipa («островов» или «континентов») последовательно возникают в ходе различных циклических периодов, так что каждый из них есть земной мир как таковой, рассматриваемый в соответствующий период. Вместе они образуют лотос, центром которого является Меру, от этого центра они ориентированы по семи областям пространства^[124]. Следовательно, существует такой склон Меру, который обращен к каждому из семи двип; и если каждый из этих склонов окрашен в один из цветов радуги^[125], синтезом этих семи цветов является белый, который повсеместно относится к высшей духовной власти^[126] и который есть цвет Меру как таковой (мы увидим далее, что она и в самом деле именуется «белой горой»), тогда как все остальные представляют лишь её аспекты по отношению к различным двипам. Может показаться, что для периода проявления каждого из двип существует особое положение Меру, но она недвижима, поскольку она – это центр, а изменяется от одного периода к другому ориентация земного мира по отношению к нему.

Вернемся, однако, к еврейскому слову луз, различные значения которого весьма достойны внимания: обычно это слово означает «миндаль» (и «миндальное дерево», т. е., вследствие экстраполяции, – и дерево, и его плод) и «ядро», однако «ядро» есть самое сокровенно внутри и самое сокрытое, и оно абсолютно замкнуто, откуда идея «неприкосновенности», «неприступности»^[127] (которую мы встречаем в имени Агартха). Тем же словом луз именуется неподвержённая разрушению частица тела, символически представляемая как очень твердая косточка, с которой душа будто бы остается посмертно связанной вплоть до воскресения. И как ядро^[128] заключает в себе семя и как кость содержит в себе костный мозг, так луз несет в себе виртуальные элементы, необходимые для восстановления человеческого существа; а это восстановление осуществится под воздействием «небесной росы», возвращающей жизнь иссушённым костям. Именно на это указывают самым очевидным образом слова апостола Павла: «Сеется в уничижении, восстает во славе»^[129]. Здесь, как и всегда, «слава» соотносится с Шехиной, которая рассматривается как высший мир, и в тесной связи с которой находится «небесная роса», как выше уже можно было убедиться в этом, луз же, будучи нетленным^[130], в человеческом существе является «ядром бессмертия», как и место бессмертия, обозначенное таким же именем. Здесь в обоих случаях прекращается власть «ангела смерти». Это в некотором роде яйцо или зародыш бессмертного^[131]; его можно сравнить с куколкой, откуда должна появиться бабочка^[132], и это сравнение точно передает его роль по отношению к воскресению.

Луз помещают на нижней оконечности позвоночного столба; это может показаться довольно странным, но разъясняется по аналогии с тем, что индусская традиция говорит о силе, именуемой кундалини^[133], которая есть форма шакти, имманентная человеческому существу^[134]. Эта сила изображается змеей, свернувшейся в клубок и находящейся в области тонкого организма, также в точности соответствующей нижней оконечности позвоночного столба. Так, по крайней мере, обстоит дело для обычного человека: но, в результате применения таких практик, как хатха-йога, она пробуждается, разворачивается и поднимается по «колесам» (cakra), или «лотосам» (kamala), соответствующим различным сплетениям, дабы достичь области, соответствующей «третьему глазу», т. е. оку Шивы. Эта стадия соответствует восстановлению «примордиального состояния», в котором человек вновь обретает «чувство вечности» и тем самым достигает того, что мы ранее называли виртуальным бессмертием. Но до сих пор мы ещё остаемся на уровне человеческого существования; однако на следующей стадии кундалини достигает макушки головы^[135], и эта последняя фаза соотносится с подлинным достижением высших состояний существа. Из этого следует, что локализация луза в нижней части организма относится только к состоянию «падшего человека»; тогда как для земного человечества, взятого совокупно, так же обстоит дело и с локализацией высшего духовного центра в «подземном мире»^[136].

Глава VIII. Высший центр, скрытый в период кали-юги

На самом деле говорится, что Агартха не всегда была подземной и не всегда будет таковой; придёт время, когда, согласно переданному г-ном Оссендовским, «народы Агхарти выйдут из своих пещер и появятся на поверхности земли»^[137]. До своего исчезновения из видимого мира этот центр носил другое имя, т. к. имя Агартха, означающее «недосягаемая» или «недоступный» (а также «нерушимый», ибо это «обитель мира», Салим), тогда уже не будет ей соответствовать; г-н Оссендовский уточняет, что она стала подземной «более шести тысяч лет назад», а эта дата примерно соответствует началу кали-юги, или «темной эпохи», «железного века» людей западной древности, последнего из четырёх периодов, на которые разделяется манвантара^[138]. Её повторное появление должно совпасть с концом этого периода

Выше мы говорили о встречающихся в каждой традиции указаниях на нечто утерянное или сокрытое, что выражается через различные символы; и оно, понимаемое в самом общем смысле, касающемся всего земного человечества, связано именно с условиями кали-юги. Нынешний период является периодом потемнения и смешения^[139]; его условия таковы, что, пока они сохраняются, инициатическое знание неизбежно должно оставаться скрытым; отсюда характер мистерий античности, именуемой «исторической» (хотя она не восходит даже к началу данного периода)^[140] и тайных организаций у всех народов, дающих действительно посвящение там, где ещё существует подлинное традиционное учение, но предлагающих только его тень, когда дух этого учения перестает оживлять символы, являющиеся всего лишь её внешним выражением потому, что по различным причинам всякая осознанная связь с духовным центром мира в конце концов разорвалась, а в этом, собственно, как раз и заключается смысл потери традиции; это особенно касается вторичных центров, утративших прямую и действительную связь с центром высшим.

Следует, таким образом, как мы уже отмечали ранее, говорить о чем-то скорее скрытом, нежели утерянном, поскольку оно утеряно не для всех и иные ещё обладают им во всей полноте; а если это так, для большинства всегда есть возможность вновь обрести его, если искать должным образом, т. е. направить намерения так, чтобы, посредством гармонических вибраций, пробуждаемых согласно закону «действия и противодействия»^[141] стало возможно установить действительную духовную связь с высшим центром^[142]. Эта направленность устремления, или намерения, к слову сказать, во всех традиционных формах имеет своё символическое выражение; мы имеем в виду ритуальную ориентацию. И в самом деле, она, собственно, и обозначает направление к духовному центру, который, каков бы он ни был, всегда является образом подлинного «центра мира»^[143]. Но, по мере того как мы всё больше погружаемся в кали-югу, связь с этим центром, становящимся всё более закрытым и скрытым, также становится всё более затруднительной, как одновременно становятся всё более редкими вторичные центры, представляющие его внешне^[144]. Однако, когда этот период завершится, традиция должна будет снова стать проявленной во всей своей целостности и полноте, поскольку начало каждой манвантары, совпадающее с окончанием предыдущей, подразумевает неизбежное возвращение к «примордиальному состоянию»^[145] для всего человечества.

В Европе всякая осознанно установленная связь с центром посредством правильных организаций прервана уже в течение нескольких веков; между тем этот разрыв совершился не одномоментно, а на протяжении нескольких последовательных фаз^[146]. Первая из этих фаз восходит к началу XIV в.; то, сказанное нами в других местах о рыцарских орденах, может способствовать пониманию того, что одним из их главных назначений было обеспечение связи между Востоком и Западом. Связи, подлинное значение которой можно постичь, если заметить, что центр, о котором мы говорим здесь, всегда, по крайней мере в том, что касается «исторических» времен, описывался как расположенный на Востоке. Однако после разрушения ордена Тамплиеров розенкрейцерство, или то, что впоследствии будут называть так, продолжало обеспечивать ту же связь, хотя и более скрытым образом^[147]. Ренессанс и Реформация стали ещё одной критической фазой этого процесса, и наконец, как верно указывает Сент-Ив, окончательный разрыв по времени совпал с Вестфальским мирным договором, которым в 1648 году завершилась Тридцатилетняя война. Примечательно, что многие авторы как раз утверждали, что вскоре после окончания Тридцатилетней войны истинные розенкрейцеры покинули Европу, чтобы снова отойти в Азию; и в этой связи мы напомним, что адептов розенкрейцеров насчитывалось двенадцать, как и членов самого внутреннего круга Агартхи, что соответствовало принципу построения, общему для такого же числа вторичных центров, созданных по образу этого высшего центра.

Начиная с этой последней эпохи, сокровище подлинного инициатического знания реально уже не хранилось ни одной из западных организаций; Сведенборг также говорит, что отныне «утерянное слово» следует искать среди мудрецов Тибета и Тартарии. А Анне-Катарине Эммерих было видение таинственного места, которое она называет «горой пророков» и помещает его в тех же областях. Остается добавить, что фрагментарные сведения, которые удалось собрать г-же Блаватской, не понимавшей, впрочем, их истинного значения, породили в её голове идею «Великой Белой Ложи», которую мы можем считать лишь карикатурой и жалкой пародией на Агартху^[148].

Глава IX. «Омфалос» и вефили

Согласно тому, что сообщает г-н Оссендовский, Царь Мира ранее неоднократно являлся в Индии и в Сиаме, «благословляя народ золотым яблоком, увенчанным агнцем»; и эта вот деталь обретает всё своё значение, когда проводят параллель между нею и тем, что говорит Сент-Ив о «Цикле Агнца и Овна»^[149]. С другой стороны, и это не менее примечательно, в христианском символизме существуют многочисленные изображения агнца на вершине горы, откуда ниспадают четыре потока, совершенно очевидно идентичные четырем рекам земного рая^[150]. Мы говорили, что Агартха до начала кали-юги именовалась иначе, и это имя было paradeśa, которое на санскрите означает «верховная область», указывает на главный духовный центр, именуемый также «сердцем мира». Именно от этого имени халдеи произвели pardes, а люди Запада – paradis. Этот исходный смысл слова, я думаю, должен окончательно разъяснить, почему то, о чем идёт речь, всегда является, в той или иной форме, тем же, что и pardes еврейской Каббалы.

С другой стороны, возвращаясь к сказанному ранее о символизме «полюса», легко понять, что гора земного рая тождественна «полярной горе», о которой говорится почти во всех традициях под теми или иными названиями. Мы уже упоминали Меру индусов и Альборж персов, равно как и Монсальват западной легенды о Граале, напомним также о горе Каф арабов^[151] и даже Олимпе греков, который во многих отношениях имеет то же значение. Речь всегда идёт о некоторой области, которая, подобно земному раю, стала недоступной для обычных людей, пребывая в недосягаемости катастроф, потрясающих мир людей в конце некоторых циклических периодов. Эта область и является «верховной страной»; впрочем, согласно некоторым ведическим и авестийским текстам, изначально она находилась на полюсе буквально. Впрочем, какова бы ни была её локализация на протяжении различных фаз истории земного человечества, она всегда оставалась полярной в символическом смысле, поскольку она, по самой своей сути, олицетворяет неподвижную ось, вокруг которой вращается всё.

Естественно, эта гора – образ «центра мира» до начала кали-юги, т. е. той эпохи, когда он существовал более или менее открыто и ещё не был подземным; она, стало быть, соотносится с тем, что можно было бы назвать нормальным местоположением этого центра в эпоху до начала тёмного периода, условия которого предполагают некоторое переворачивание установленного порядка. К слову, стоит добавить, что, помимо их сопряжённости с циклическими законами, символы горы и пещеры имеют и другое значение и что они поистине дополняют друг друга^[152]. Кроме того, пещеру можно представлять как расположенную внутри самой горы или же непосредственно под ней.

Существуют ещё и другие символы, соответствующие «центр мира» в древних традициях; один из самых примечательных – символ омфалоса, который мы видим равным образом у всех народов^[153]. Греческое слово ὀμφᾰλός буквально означает «пуп»^[154], но им же обозначается вообще всякий центр и особенно ступица колеса; на санскрите слово nābhi равным образом имеет эти различные значения, и точно так же обстоит дело в кельтских и германских языках с производными от того же корня, встречаемого здесь в формах nab и nav^[155]. В то же время, в галльском языке слово nav, или naf, явно идентичное вышеупомянутым, означает «вождь» и прилагается даже к самому Богу; стало быть, то, что получает выражение здесь, – это идея центрального Принципа. Смысл слова «ступица» в этой связи обретает совершенно особую важность, поскольку колесо повсюду является символом мироздания, вращающегося вокруг неподвижного центра, символом, который, тем самым, близок символу свастики. Разница в том, что в последней окружность, изображающая проявление только подразумевается, тогда как центр обозначен явно: свастика изображает не мироздание, но действие Принципа по отношению к мирозданию.

Символ омфалоса мог быть помещенным в месте, которое было просто центром определённого региона, впрочем, центром скорее духовным, нежели географическим, хотя в некоторых случаях они могут совпадать. Но если это и впрямь было так, то, стало быть, данное место для народа, обитавшего в этом регионе, действительно являлось видимым образом «центра мира», равно как и традиция, присущая этому народу, была всего лишь адаптированной формой примордиальной традиции, наилучшим образом соответствующей его менталитету и условиям бытия. Более всего известен омфалос Дельфийского храма, который действительно был духовным центром античной Греции^[156]; и, не останавливаясь на всех доводах, которые могли бы послужить обоснованием такого утверждения, заметим, что именно там дважды в год собирался совет амфиктионов, который состоял из представителей всех народов Эллады и который, между прочим, был единственной реальной связью между этими народами. Связью, прочность которой обуславливалась её сущностно традиционным характером.

Самым распространенным материальным изображением омфалоса являлся священный камень, то, что зачастую именуется «вефиль»; и, похоже, это слово есть не что иное, как еврейское beit-el, «дом Бога», имя, которое Иаков дал месту, где Господь явился ему во сне:

Иаков пробудился от сна своего и сказал: истинно Господь присутствует на месте сем, а я не знал!

И убоялся и сказал: как страшно сие место! это не что иное, как дом Божий, это врата небесные.

И встал Иаков рано утром, и взял камень, который он положил себе изголовьем, и поставил его памятником и возлил елей на верх его.

И нарек имя месту тому: Вефиль, а прежнее имя того города было: Луз^[157].

Выше мы уже объясняли значение слова луз; с другой стороны, говорится также, что beith-el, «дом Бога», впоследствии превратился в Beith-lehem [Вифлеем], «дом хлеба», город, где родился Христос^[158]; и символическая связь, существующая между хлебом и камнем здесь весьма достойна внимания^[159]. Кроме того, следует отметить, что имя beith-el прилагается не только к местности, но и к самому камню: «Этот камень, который я поставил памятником, будет домом Божиим»^[160]. Таким образом, именно этот камень должен быть в точном смысле «божественной обителью» (mishkan), согласно наименованию, которое позже будет дано скинии, т. е. местом пребывания Шехины; всё это, естественно, связывается с вопросом о «духовных влияниях» (berakoth), и когда говорят о «культе камней», общем для всех древних народов, следует отчетливо понимать, что предметом культа были не сами камни, но Божество, которое в них пребывало.

Камень, олицетворяющий омфалос, мог иметь форму столба, подобно камню Иакова; весьма вероятно, что некоторые менгиры некоторых кельтских народов имели то же значение. Пророчества тоже изрекались рядом с этими камнями, как в Дельфах, что легко объяснимо, поскольку они считались жилищем божества; а «дом Бога» естественно отождествляется с «центром мира». Омфалос мог также символизироваться камнем конической формы, подобно черному камню Кибелы, или камнем яйцевидным; конус напоминал о священной горе, символе «полюса», или «мировой оси», что же до яйцевидности, то она напрямую соотносится с другим очень важным символом, символом «мирового яйца»^[161]. Следует добавить ещё, что если обычно омфалос олицетворялся камнем, то порою таким олицетворением мог быть и холм, наподобие кургана, который также был образом священной горы. Так, в Китае в центре каждого княжества или феодального государства раньше находился холм в виде четырёхгранной пирамиды, насыпанной из земли «пяти областей». Четыре стороны соответствовали четырем сторонам света, а вершина – самому центру^[162]. И поразительно: мы обнаруживаем те же «пять областей» в Ирландии, где «стоячий камень вождя» сходным образом воздвигался в центре каждого владения^[163].

Действительно, из всех кельтских стран именно Ирландия дала наибольшее количество сведений об омфалосах; некогда она была разделена на пять королевств, одно из которых носило имя Мид (сохранившееся в англизированной форме Meath), производное от древнего кельтского слова medion, «середина», идентичного латинскому medius^[164]. Это королевство Мид, которое слагалось из частей территории четырёх других, стало собственным уделом верховного короля Ирландии, которому были подчинены остальные уделы^[165]. В Уснехе, располагавшемся почти точно в центре страны, был водружен гигантский камень, названный «пупом земли», а также известный под именем «камень уделов» (ailna-meeran), потому что он отмечал место, где в центре королевства Мид сходились разделительные линии четырёх первоначальных королевств. Ежегодно первого мая здесь собирался всеобщий совет, совершенно сходный с ежегодным советом друидов в центральном священном месте (medio-lanon или medio-nemeton) Галлии, в стране карнутов; равным образом справедливо сравнение с собранием амфиктионов в Дельфах.

Такое разделение Ирландии на четыре королевства и центральную область, которая была местом пребывания верховного вождя, восходит к очень древним традициям. В самом деле, Ирландия на этом основании именовалась «остров четырёх мастеров»^[166]; но, заметим, это наименование точно так же, как и обозначение «зеленый остров» (Erin), некогда прилагалось к другой, гораздо более северной, ныне неведомой земле, может быть, к Огигии или, скорее, Туле, которая была одним из главных духовных центров, если не верховным центром в определённый период. Воспоминания об этом «острове четырёх повелителей» находимы даже и в китайской традиции, на что, кажется, никогда не обращали внимания. Вот даосский текст, который свидетельствует об этом:

Император Яо много потрудился и нашёл себя идеальным правителем; но после того, как он посетил четырёх повелителей на отдаленном острове Kou-chee [населенном «истинными людьми», tchenn-jen, т. е. людьми, вновь обретшими «примордиальное состояние»], он признал, что до них ему далеко. Идеалом является бесстрастие [или, скорее, отстраненность «бездейственного» действия] сверхчеловека^[167], которое не препятствует вращению космического колеса^[168].

С другой стороны, «четыре мастера» тождественны четырем махараджам, или «великим царям», которые, согласно традициям Индии и Тибета, правят четырьмя сторонами света^[169]; и, в то же время, соответствуют стихиям. И тогда пятый, верховный Повелитель, пребывающий в центре на священной горе, олицетворяет эфир (ākāśa), quinta essentia герметистов, изначальный элемент, от которого производны четыре других^[170]. Аналогичные традиции обнаруживаются также и в Центральной Америке.

Глава X. Наименования и символические изображения духовных центров

Мы могли бы упомянуть ещё много других традиций, связанных с тем, что касается «верховной области»; в частности, для обозначения её существует и другое имя, вероятно, ещё более древнее, чем имя Парадеша. Это имя – Тула, которое греки превратили в Туле [Θῡ́λη]; и, как мы только что видели, эта Туле, вероятнее всего, была идентична «острову четырёх мастеров». Следует заметить, впрочем, что, имя Тула давалось самым различным областям, поскольку ещё и сегодня мы встречаем его как в России, так и в Центральной Америке; следует без сомнений полагать, что каждая из этих областей в более или менее отдаленную эпоху была местом пребывания духовной власти, которая была своего рода эманацией духовной власти примордиальной Тулы. Известно, что мексиканская Тула ведет своё происхождение от тольтеков; а последние, как говорят, пришли из Ацтлана, «земли посреди вод», которая, очевидно, была не чем иным, как Атлантидой, и они принесли это имя, Тула, из страны своего происхождения. Центр, которому они дали его, должен был, вероятно, в некоторой мере заменить тот, что находился на исчезнувшем континенте^[171]. Однако, с другой стороны, следует отличать Тулу атлантическую от Тулы гиперборейской, и как раз эта последняя в действительности представляет первичный духовный центр для всей совокупности нынешней манвантары. Именно она была «священным островом», и, как мы уже говорили выше, её местоположение изначально было полярным в самом буквальном смысле. Все другие «священные острова», которые повсюду обозначаются именами идентичного значения, были только её образами; это относится даже к духовному центру атлантической традиции, бывшему верховным во вторичном историческом цикле внутри манвантары^[172].

На санскрите слово Тула означает «весы» и обозначает зодиакальный знак, носящий это имя; но согласно китайской традиции, небесными Весами первоначально была Большая Медведица^[173]. Это замечание крайне важно, ибо символизм Большой Медведицы теснейшим образом связан с символизмом полюса^[174]. Но мы не можем сейчас больше останавливаться на этом вопросе, который надлежало бы рассмотреть в отдельном исследовании^[175]. Было бы уместно также исследовать связь, которая может существовать между Весами полярными и Весами зодиакальными: последние считаются «знаком правосудия», и сказанное ранее о весах как об атрибуте правосудия в связи с Мелхиседеком, позволяет понять, что это имя обозначало высший духовный центр.

Тулу именуют также «белым островом», а мы уже сказали, что именно этот цвет символизирует духовную власть; в американских традициях Ацтлан символизируется белой горой, но прежде всего этот образ соотносился с гиперборейской Тулой и «полярной горой». В Индии «белый остров» (Швета-двипа), обычно помещаемый в отдаленных районах севера^[176], рассматривается в точности как «обитель блаженных», что очевидным образом делает его тождественным «земле живых»^[177]. Существует, однако, заметное исключение: кельтские традиции обычно говорят о «зеленом острове» говоря об «острове святых» или «острове блаженных»^[178]; однако в центре этого острова возвышается «белая гора», которую, как говорят, не поглотит ни один потоп^[179], вершина которой была пурпурной^[180]. Эта «гора Солнца», как её ещё называют, есть Меру: последняя, являясь «белой горой», имеет также зеленый пояс потому, что она расположена посреди моря^[181], а на её вершине блистает треугольник света.

С наименованиями духовных центров, связанными с образом «белого острова» (обозначение, которое, напомним ещё раз, могло, в ряду прочих, прилагаться ко вторичным центрам, а не только к верховному, к которому оно относится прежде всего), следует связать наименования мест, стран или городов, которые сходным образом выражают идею белого цвета. Их достаточно много, от Альбиона до Албании, через Альба Лонгу, город-предтечу Рима, и другие древние города, которые могли носить то же имя^[182]. У греков название города Аргос имеет то же значение^[183]; причину этих фактов мы рассмотрим далее.

Следует высказать ещё одно соображение относительно представления духовного центра как острова, несущего на себе также и «священную гору», так как, если подобная локализация и могла иметь реальное бытие (хотя, разумеется, не все «Святые земли» являются островами), она, в то же время, должна иметь символическое значение. Даже исторические факты, не говоря о событиях священной истории, служат лишь отражением истины высшего порядка в силу закона соответствий, который лежит в основе самого символизма и который соединяет все миры в всеобщей и универсальной гармонии. Идея, на которой основан упомянутый образ, есть по своей сути идея «стабильности», и на неё, как на отличительную черту полюса, мы уже указали ранее: остров остается недвижимым посреди пребывающих в непрестанном движении волн, движении, которое есть образ волнения внешнего мира. И следует пересечь «море страстей», чтобы достичь «Горы Спасения», «Святилища мира»^[184].

Глава XI. Расположение духовных центров

В предшествующем изложении мы почти не касались вопроса о реальном расположении «верховной области», вопроса очень сложного и, к тому же, довольно второстепенного с точки зрения которой мы придерживаемся. Похоже, сейчас будет уместно рассмотреть различные последовательные локализации, соответствующие различным циклам или частям манвантары. Впрочем, если рассматривать её во всей целостности, находясь в некотором роде за пределами времени, то можно было бы увидеть иерархический порядок этих локализаций, соответствующий структуре традиционных форм, которые суть не что иное, как различные случаи адаптации основной и изначальной традиции, главенствующей на протяжении всей манвантары. С другой стороны, напомним ещё раз, что, помимо главного центра, одновременно могут существовать другие центры, прикреплённые к главному и являющиеся его образами, что может привести к смешению, тем более что эти вторичные центры, будучи более внешними, уже вследствие этого более заметны, нежели высший центр^[185].

В связи с последним мы уже отметили, в частности, сходство Лхасы, центра ламаизма, с Агартхой; добавим теперь, что даже на Западе известны по меньшей мере два города, топографические особенности расположения которых являют признаки, позволяющие полагать, что их основание обусловлено сходными причинами: Рим и Иерусалим (и выше мы видели, что последний реально являлся видимым образом таинственного салима Мелхиседека). В самом деле, в древности, как мы уже отмечали выше, существовало то, что можно назвать сакральной или жреческой географией, и расположение городов и храмов не было произвольным, но определялось в соответствии с очень точными законами^[186]. Здесь угадываются связи, соединявшие «жреческое искусство» и «царское искусство» с искусством строителей^[187], равно как и причины, по которым древние корпорации обладали подлинной инициатической традицией^[188]. Также, между основанием города и созданием учения (или новой традиционной формы, адаптированной к условиям времени и места) существовала такая связь, что зачастую первое символизировало второе^[189]. Естественно, следовало принимать особые меры предосторожности, когда речь шла о выборе места для города, так или иначе предназначенного стать метрополией для целой части мира; с этой точки зрения имена городов, как и то, что сообщается об обстоятельствах их основания, заслуживают тщательного рассмотрения^[190].

Не останавливаясь больше на этих подробностях, не относящихся прямо к нашей теме, скажем ещё, что такой центр существовал на Крите в доэллинскую эпоху^[191], и что, похоже, в Египте их было несколько, и, вероятно, они были основаны в разные эпохи, в Мемфисе и Фивах^[192]. Название Фив [Thèbes] (а так назывался также и греческий город), заслуживает особенного внимания в качестве обозначения духовных центров, вследствие его явного сходства с еврейским Thebah, т. е. с обозначением Ноева Ковчега, ещё одного образа высшего центра, предстающего именно как средство сбережения традиции в состоянии своего рода свернутости^[193] в период, переходный между двумя циклами и отмеченный космическим катаклизмом, разрушающим прежний мир, чтобы освободить место для нового^[194]. Роль библейского Ноя^[195] сходна с той, которую в индусской традиции играет Сатьяврата, ставший позднее Ману нынешнего цикла под именем Вайвасвата. Но следует отметить, что, если эта традиция соотносится, таким образом, с началом текущей манвантары, библейский потоп отмечает лишь начало другого цикла, меньшего и включенного в эту же манвантару^[196]. То есть речь идёт не об одном событии, а о двух, аналогичных друг другу^[197].

Следует также отметить связь между символизмом Ковчега и радуги, о которой в библейском тексте свидетельствует появление последней после потопа как знамения завета между Богом и земными творениями^[198]. Во время катаклизма Ковчег плывет по океану нижних вод; радуга же, в момент, отмечающий восстановление порядка и обновление всего, является «во облаке», т. е. в области верхних вод. Речь, тем самым, идёт об аналогии в самом строгом смысле слова, т. е. о таком случае, когда два изображения как бы отражают и дополняют друг друга: выпуклость Ковчега обращена вниз, выпуклость радуги – вверх, и их соединение дает изображение круга или полного цикла, две половины которого они составляют^[199]. Этот контур и в самом деле был полным в начале цикла: он представляет собой вертикальный срез сферы, горизонтальный срез которой олицетворяется круговой оградой земного рая^[200]. А она, в свой черед, разделяется крестом, образованными четырьмя потоками, нисходящими с «полярной горы»^[201]. Восстановление должно произойти в конце того же цикла; но тогда на изображении небесного Иерусалима круг заменяется квадратом^[202], что указывает на осуществление того, что герметисты символически именовали «квадратурой круга». Сфера, олицетворяющая развёртывание возможностей вследствие расширения примордиальной центральной точки, преобразуется в куб, когда завершается это развёртывание и когда для данного цикла достигается конечное равновесие^[203].

Глава XII. Некоторые выводы

Из того, о чем согласно свидетельствуют все традиции, вполне очевидно: существует главная «святая земля», прототип всех других «святых земель», духовный центр, которому иерархически подчинены все другие центры. «Святая земля» является также «землей святых», «землей блаженных», «землей живых», «землей бессмертия». Все эти выражения равнозначны, и к ним следует присоединить ещё и название «чистая земля»^[204], используемое Платоном для обозначения «обители блаженных»^[205]. Обычно эту обитель помещают в «невидимом мире»; но, чтобы действительно понять, о чем идёт речь, стоит помнить, что там же располагаются и «духовные иерархии», рассматриваемые почти всеми традициями, – иерархии, на самом деле представляющие собой степени посвящения^[206].

В текущий период нашего земного цикла, т. е. в кали-юге, эта «святая земля», хранимая «стражами», укрывающими её от взора профанов и вместе с тем обеспечивающими некоторые необходимые внешние связи, действительно невидима, но лишь для тех, кто не обладает качествами, необходимыми чтобы проникнуть туда. И теперь зададимся вопросом: следует ли рассматривать её локализацию в каком-то регионе как реальную, либо следует понимать её только символически, либо же она есть одновременно и то, и другое? На этот вопрос мы ответим просто: для нас сами по себе географические факты, равно как и факты исторические, имеют, подобно всему остальному, символическое значение, которое, впрочем, ничуть не умаляет их реальности в качестве фактов, но сообщает им, помимо этой очевидной реальности, более высокий смысл^[207].

Мы не претендуем на то, чтобы сказать всё по теме данного исследования, вовсе нет; параллели, которые мы провели, могут быть гораздо более многочисленными. Но, тем не менее, мы наверняка сказали больше, нежели было сказано до сих пор, и, возможно, кто-то упрекнёт нас именно в этом. Однако мы не думаем, что сказали слишком много, и даже убеждены, что здесь нет ничего, чего не следовало бы сообщать, при том, что мы меньше чем кто-либо склонны сомневаться, что всегда следует принимать во внимание уместность в случаях, когда речь идёт о публичном изложении некоторых несколько необычных тем. В связи с этим вопросом уместности мы можем ограничиться кратким замечанием: в мире, в котором мы живем ныне, события разворачиваются с такой быстротой, что многие вещи, причины которых всё ещё не являются явными, могут получить, и даже раньше, чем можно было бы подумать, довольно неожиданные, если не совсем непредсказуемые выражение. Мы хотим воздержаться здесь от всего, что как-то походило бы на «пророчества», но хотели бы, однако, в заключение процитировать Жозефа де Местра^[208], сегодня верные ещё больше, чем столетие назад: «Следует быть готовыми к громадному событию в божественном порядке, к которому мы движемся с возрастающим ускорением и которое должно ошеломить всех наблюдателей. Грозные пророчества уже возвещают, что час наступает».