Глава IV Соотношение природы брахманов и кшатриев
Мудрость и сила – таковы, соответственно, атрибуции брахманов и кшатриев, или, если угодно, духовного владычества и мирской власти; интересно отметить, что у древних египтян символ Сфинкса, в одном из своих значений, как раз объединял эти две власти, рассматриваемые в их нормальной связи. В самом деле, голова человека может считаться олицетворением мудрости, а тело льва – силы; голова есть духовное владычество, которое правит, а тело – мирская власть, которая действует. Кроме того, Сфинкс всегда изображался в покое, поскольку мирская власть представлена в «недейственном» состоянии, в своем духовном принципе, где она заключена имманентно, следовательно, только как возможность действия или, лучше сказать, в божественном принципе, который объединяет духовное и мирское, находясь за пределами того, что их различает, и будучи общим источником, из которого обе они проистекают – с той разницей, что первая непосредственно, а вторая опосредованно, через посредство первой. Кроме того, мы находим вербальный символ, который, в своем иероглифическом рисунке, является точным эквивалентом Сфинкса: это слово «друиды», которое читается как друвид (dru-vid), где первый корень обозначает силу, а второй – мудрость1; и соединение двух атрибутов в этом слове, как и соединение двух элементов Сфинкса в одном и том же существе, помимо того, что оно говорит об имплицитном пребывании царства в священстве, несомненно, является напоминанием об отдаленной эпохе, когда две власти ещё были едины, в состоянии изначальной неразделенности, в их общем и высшем принципе2.
Этому высшему принципу двух властей мы уже посвятили специальное исследование3; мы показали уже тогда, как из видимого, каковым он был вначале, он стал невидимым и скрытым, уходя из «внешнего мира» по мере того, как последний отдалялся от своего первоначального состояния, что должно было неизбежно привести к видимому разделению двух властей. Мы также показали, как этот принцип, обозначаемый различными именами и различными символами, обнаруживается во всех традициях и как именно он появляется в иудео-христианской традиции в образах Мелхиседека и царей-волхвов. Напомним только, что в христианстве признание этого единого принципа существует всегда, по крайней мере, теоретически, и подтверждается представлением о двух функциях, жреческой и царской, как нераздельно соединенных в самой личности Христа. Впрочем, с определённой точки зрения, эти две функции, будучи соотнесены с их принципом, могут рассматриваться как некоторым образом дополняющие друг друга, и тогда, хотя, строго говоря, вторая свой непосредственный принцип имеет в первой, между ними, при самом их различии, существует своего рода корреляция. Иными словами, с тех пор, как священство не обеспечивает обычным образом эффективное функционирование царства, требуется, чтобы представители, соответственно, священства и царства получали свою власть из общего источника, находящегося «за пределами каст»; иерархическое различие, существующее между ними, заключается в том, что священство получает свою власть прямо из этого источника, с которым оно находится в непосредственном контакте, тогда как царство, в силу более внешнего и собственно земного характера его функции, может получать свою только через посредство священства. Последнее и в самом деле подлинно играет роль посредника между небом и землей; и это не без оснований полнота священства получила в западной традиции символическое наименование «понтификат», ибо, как говорит св. Бернард, «понтифик, как указывает на это этимология его имени, есть своего рода мост между Богом и человеком»4. Если же мы хотим подняться к первоисточнику обеих властей, жреческой и царской, то искать его следует в «мире небесном»; впрочем, это можно понимать одновременно и реально, и символически5; но это вопрос из разряда тех, подробное рассмотрение которых вывело бы нас за рамки данного исследования, и если здесь мы вкратце сделали это, то потому, что мы не можем в дальнейшем не указывать иногда на общий источник двух властей.
Возвращаясь к отправной точке данного исследования, можно заметить, что атрибуции мудрости и силы связаны, соответственно, с познанием и действием; с другой стороны, в Индии говорят ещё, в связи с тем же, что брахманы – это тип устойчивых людей, а кшатрии – людей изменчивых6; иными словами, на уровне социального порядка, который находится в совершенном согласии с порядком космическим, первые олицетворяют недвижный элемент, а вторые – элемент подвижный. И ещё: недвижность присуща знанию, которое можно чувственно воспринимаемым образом представить неподвижной позой медитирующего человека; со своей стороны, подвижность свойственна действию, в силу преходящего и мимолетного характера последнего. Наконец, собственная природа брахмана и такая же природа кшатрия фундаментально различаются по доминирующим гунам; как мы уже объясняли в другом месте7, индусская доктрина различает три гуны, качества, слагающие живые существа во всех их состояниях проявленности: саттва, соответствие чистой сущности универсального бытия, которая отождествляется с умопостигаемым светом и олицетворяется восходящей тенденцией; раджас, экспансивная импульсивность, в соответствии с которой живое существо развивается в определённом состоянии и, некоторым образом, на определённом уровне существования; наконец, тамас, темнота, отождествляемая с невежеством и представляемая тенденцией нисходящей. Гуны пребывают в совершенном равновесии в примордиальной неразделенности, и всякое проявление является нарушением этого равновесия; все эти три элемента имеются во всех человеческих существах, но в различных пропорциях, определяющих соответствующие устремления этих людей. В природе брахмана преобладает саттва, направляющая его к надчеловеческим состояниям; в натуре кшатрия – раджас, побуждающий его к реализации возможностей, заключенных в человеческом состоянии8. Преобладанию саттвы соответствует преобладание интеллектуальности; преобладанию раджаса – то, что мы за неимением лучшего термина, можем назвать эмоциональностью, и это ещё раз подтверждает сказанное нами выше, а именно: то, что кшатрий не создан для чистого знания. Подобающий ему путь можно было бы назвать путём «жертвенного служения», если допустимо воспользоваться таким понятием для очень несовершенной передачи санскритского термина bhakti, то есть путём, берущим начало в элементе эмоционального порядка; и хотя этот путь встречается и за пределами собственно религиозных форм, роль эмоционального элемента нигде не выражена так, как именно в них, где он придает особую окраску выражению всей доктрины как таковой.
Это последнее наблюдение позволяет понять подлинное основание таких религиозных форм: они особенно соответствуют расам, склонности которых, всеобщим образом, направляют их в сторону действия, то есть тем, которые, если рассматривать их как коллективное существо, отмечены преобладанием «раджасического» элемента, характерного для природы кшатриев. Таков случай западного мира, вот почему, как мы уже отмечали9, в Индии говорят, что если бы Запад вернулся к нормальному состоянию и обладал правильной социальной организацией, то там нашлось бы много кшатриев, но мало брахманов; вот почему религия, понимаемая в своем самом узком смысле, также есть явление чисто западное. Этим объясняется ещё и то, что, похоже, на Западе нет чистой духовной власти, или что, по крайней мере, нет той, которая бы внешним образом утверждала себя как таковая, имея черты, описанные выше. Однако религиозная адаптация, как и любая другая религиозная форма, осуществляется подлинной духовной властью, в самом полном смысле данного понятия; и эта власть, которая внешним образом может являть себя как религиозная, может также одновременно быть, в самой себе, чем-то другим, покуда в лоне её имеются истинные брахманы, а под этим мы подразумеваем интеллектуальную элиту, сохраняющую знание о том, что находится за пределами всех частных форм, то есть о глубинной сущности традиции. Для элиты, подобной этой, форма может играть роль лишь «опоры», а с другой стороны, она оказывается средством привлечения к соучастию в традиции тех, кто не имеет доступа к чистой интеллектуальности; но эти последние, разумеется, не видят ничего за пределами формы, поскольку их собственные интеллектуальные возможности не позволяют им идти дальше и, следовательно, духовная власть не может являть себя им в каком-либо другом аспекте, нежели тот, который соответствует их природе10, хотя преподносимое ею учение, даже внешнее, всегда будет проникнуто духом высшей доктрины11. Однако может случиться так, что когда адаптация однажды произошла, те, кто является держателями этой традиционной формы, впоследствии сами замыкаются в ней, потеряв подлинное осознание того, что находится за её пределами; это, в общем, может произойти в силу различных обстоятельств, но особенно вследствие «смешения каст», по причине которого среди них могут оказаться люди, в действительности в большинстве своем являющиеся кшатриями; легко понять, опираясь на только что сказанное нами, что такой случай возможен, главным образом, на Западе, тем более, что здесь этому может особенно благоприятствовать религиозная форма. В самом деле, сочетание интеллектуальных и эмоциональных элементов, характерное для этой формы, создает своего рода смешанную область, в которой знание само по себе значит меньше, нежели в его приложении к действию; если различие между «жреческой инициацией» и «инициацией царской» не проводится очень чётко и очень строго, возникает промежуточная область, где могут происходить самые разнообразные смешения, не говоря уже о некоторых конфликтах, которые были бы просто немыслимы, если бы мирская власть находилась перед лицом чистого духовного владычества12.
Мы не намерены исследовать здесь, какой из двух только что указанных нами возможностей соответствует нынешнее религиозное состояние западного мира, и причину этого легко понять: религиозная власть не может выступать в качестве того, что мы называем чистым духовным владычеством, даже если внутренне она обладает им; несомненно, было время, когда она им обладала, но действительно ли она ещё обладает им?13 Ответить было бы тем более затруднительно, потому что, когда подлинная интеллектуальность оказывается утраченной настолько, насколько она утрачена в современную эпоху, становится естественным, что высшая и «внутренняя» часть традиции становится все более скрытой и недоступной, ибо те, кто способен понять её, составляют крошечное меньшинство; мы, пока нам не докажут противоположного, исходим из того, что дело обстоит именно так и что знание интегральной традиции, со всем, что она заключает в себе, ещё действительно существует у кого-то, сколь бы малочисленны они ни были. Кроме того, даже если бы это знание исчезло полностью, это, по меньшей мере, не отменило бы закона, согласно которому всякая правильно организованная традиционная форма самим сбережением «буквы» в укрытии от всякого искажения всегда сохраняет возможность его восстановления, если однажды среди представителей этой традиционной формы найдутся люди, обладающие необходимыми интеллектуальными способностями. Во всяком случае, если бы даже мы каким-либо образом получили точные данные по этому вопросу, мы не стали бы предавать их публичной огласке – разве лишь тогда, когда этого потребовали бы исключительные обстоятельства. И вот почему: власть, являющаяся только религиозной, даже в самом неблагоприятном случае, все ещё остается, однако, относительным духовным владычеством; мы хотим сказать, что, не будучи на деле полностью духовной властью, она несет в себе виртуальность, присущую ей от самого её начала и, тем самым, всегда может внешним образом выполнять соответствующую функцию14; она, стало быть, законно исполняет свою функцию по отношению к мирской власти, и она поистине должна рассматриваться как таковая в своих отношениях с последней. Те, кто поймет нашу точку зрения, без труда сможет заключить, что в случае конфликта между властью духовной, какой бы она ни была, пусть даже относительной, и властью сугубо мирской мы всегда должны в принципе становиться на сторону духовной власти; мы говорим, в принципе, ибо следует понимать, что у нас нет ни малейшего намерения ни активно вмешиваться в такие конфликты, ни, в особенности, принимать чью-то сторону в распрях западного мира, что, к слову сказать, нисколько не подобало бы нам.
Следовательно, в примерах, которые мы станем рассматривать в дальнейшем, мы не станем проводить различие между теми из них, в которых речь идёт о чисто духовном владычестве, и теми, где можно говорить лишь об относительной духовной власти; последней же мы во всех случаях будем считать ту, которая реально выполняет социальную функцию таковой; и кроме того, разительное сходство, являемое всеми этими случаями, сколь бы ни были они удалены друг от друга, в достаточной мере подтверждает такое тождество. Различие мы должны были бы проводить лишь тогда, когда ставился бы вопрос о действительном обладании чистой интеллектуальностью, но здесь он не ставится; точно так же, в том, что касается власти, связанной исключительно с определённой традиционной формой, мы не ставили бы своей задачей точное определение её границ, за исключением тех случаев, когда она стала бы претендовать на выход за эти границы, но подобные случаи не принадлежат к числу тех, которые мы намереваемся исследовать сейчас. В связи с этим, последним, напомним то, o чем мы уже было сказано раньше: высшее «имманентно» заключает в себе низшее; тот, кто обладает компетенцией в некоторых границах, определяющих его собственную область, a fortiori обладает ею по отношению ко всему, что находится по эту же сторону тех же границ, тогда как, напротив, он не имеет её по отношению ко всему, находящемуся по ту сторону; если бы это правило, очень простое для тех, кто имеет верное представление об иерархии, соблюдалось и применялось должным образом, никогда бы не случилось никакого смешения областей и никаких ошибок в сфере, если так можно выразиться, «юрисдикции». Несомненно, одни в проведении различий и оговорках, которые мы только что сформулировали, увидят лишь предосторожности весьма спорной полезности, другие же поддадутся искушению признать за ними, в лучшем случае, лишь теоретическое значение; но мы думаем, что есть ещё и те, кто поймет, что в действительности речь идёт о чем-то совсем другом, и вот их-то мы и призываем с особым вниманием по размыслить над этим.
- 1. Это слово, кроме того, имеет двойной смысл, соотносящийся ещё и с символизмом другого рода: dru , или deru, подобно латинскому robur, обозначает одновременно силу и дуб (по-гречески δρυς), с другой стороны, vid, как и в санскрите, это мудрость или знание, отождествляемое с внутренним зрением, но также и омела; таким образом, dru-vid есть омела дуба, которая действительно является одни из главных символов друидизма, но в то же время и человек, в котором обитает мудрость, опирающаяся на силу. Сверх того, корень dru, как это показывают эквивалентные санскритские формы dhru и dhṛ, заключает в себе ещё и идею устойчивости, которая являлась одним из значений символа дерева вообще и дуба в частности. И это значение устойчивости очень точно соответствует положению сфинкса в покое. ↑
- 2. В Египте пребывание царя в жреце, на которое мы указали выше, ссылаясь на Плутарха, было, к слову сказать, реликтом этого древнего состояния вещей. ↑
- 3. См. «Царь Мира». ↑
- 4. Tractatus de Moribus et Officio episcoporum, III, 9. По этому поводу и в связи с тем, на что мы уже указывали, говоря о Сфинксе, стоит заметить, что последний олицетворяет Harmakhis или Harmakhouti, «Владыку двух горизонтов», то есть принцип, который соединяет оба мира, чувственный и сверхчувственный, земной и небесный; и это одна из причин, по которым в первые века христианства он считался в Египте символом Христа. Другая причина этого заключается в том, что Сфинкс, как и упоминаемый Данте грифон, «животное, наделенное двумя природами», в этом качестве олицетворяет соединение двух природ, божеской и человеческой, во Христе. Можно назвать ещё и третью – ту его ипостась, в которой, как мы уже говорили, он являет соединение двух властей, духовной и мирской, жреческой и царской, в их верховном принципе. ↑
- 5. Речь идёт здесь о традиционной концепции «трёх миров», о которой мы уже говорили в разной связи; с этой точки зрения, царство соответствует «земному миру», священство «миру промежуточному», а их общий принцип – «миру небесному». Но следует добавить, что с тех пор, как этот принцип стал невидимым для людей, священство олицетворяет, внешним, зримым образом, также и мир небесный. ↑
- 6. Совокупность всех людей, разделенных на устойчивых и изменчивых, на санскрите обозначается термином sthavara-jangama; таким образом, все, в зависимости от их природы, соотносятся или с брахманами, или с кшатриями. ↑
- 7. «Человек и его осуществление согласно Веданте», гл. IV. ↑
- 8. Трем гунам соответствуют три символических цвета: белый – саттве, красный – раджасу, чёрный – тамасу; в силу указанного нами соответствия, два первых цвета также символизируют власть духовную и власть мирскую. – Интересно отметить в этой связи, что «орифламма» французских королей была красной; последующая замена красного цвета, в качестве королевского, белым знаменует, некоторым образом, узурпацию одного из атрибутов духовной власти. ↑
- 9. См. «Кризис современного мира». ↑
- 10. Обращаясь к символам, говорят, что боги, когда они показываются людям, всегда облекаются в формы, соотносящиеся с природой тех, кому они являются. ↑
- 11. Речь идёт здесь об уже отмеченном нами различении «тех, кто знает», и «тех, кто верует». ↑
- 12. Когда «высшее» знание оказывается забытым, тогда более не существует иного знания, кроме «не-высшего», и это уже не вследствие восстания кшатриев, как в ранее рассмотренном нами случае, но в силу своего рода интеллектуального вырождения элемента, соответствующего брахманам по его функции, если не по его природе. В этом, последнем, случае традиция не искажается, как в первом, но лишь умаляется в своей высшей части; крайней степенью этого вырождения является та, на которой больше не существует никакого высшего знания, на которой остается, благодаря «букве», только виртуальность этого знания и где у всех, без различия, наличествует лишь простое верование. Следует добавить, что два этих случая, разделяемые нами здесь теоретически, в действительности могут вступать в сочетания между собой или, по меньшей мере, соперничать друг с другом в одной и той же среде и, если можно так выразиться, обуславливать друг друга; но это не столь важно, потому что мы не собираемся рассматривать какие-либо определённые приложения под таким углом зрения. ↑
- 13. Этот вопрос, в иной форме, соответствует тому, который мы ставили выше, в связи с «Церковью обучающей» и «Церковью обучаемой». ↑
- 14. Следует заметить, что те, кто выполняет подобным образом внешнюю функцию брахманов, не имея в действительности подготовки для этого, вовсе не являются по такой причине узурпаторами, как являлись бы таковыми взбунтовавшиеся кшатрии, которые заняли бы место брахманов, дабы утвердить искаженную традиции. На самом деле в первом случае речь идёт всего лишь о ситуации, возникшей в силу неблагоприятных условий определённой среды и позволяющей, тем не менее, сохранять доктрину в степени, совместимой с этими условиями. Здесь всегда можно было бы, даже в самом худшем случае, привести слова из Евангелия: «На Моисеевом седалище сели книжники и фарисеи. Итак, все, что они велят вам соблюдать, соблюдайте и делайте» (Мтф. 23:2-3). ↑