Глава III. Знание и действие - Минский корпус Рене Генона

Chapitre III Connaissance et action

Nous avons dit plus haut que les rapports des deux pouvoirs spirituel et temporel doivent être déterminés par ceux de leurs domaines respectifs ramenée ainsi à son principe, la question nous paraît très simple, car elle n’est pas autre chose, au fond, que celle des rapports de la connaissance et de l’action. On pourrait objecter à cela que, d’après ce que nous venons d’exposer, les détenteurs du pouvoir temporel doivent aussi posséder normalement une certaine connaissance ; mais, outre qu’ils ne la possèdent pas par eux-mêmes et qu’ils la reçoivent de l’autorité spirituelle, cette connaissance ne porte que sur les applications de la doctrine, et non sur les principes mêmes ; ce n’est donc, à proprement parler, qu’une connaissance par participation. La connaissance par excellence, la seule qui mérite véritablement ce nom dans la plénitude de son sens, c’est la connaissance des principes, indépendamment de toute application contingente, et c’est celle-là qui appartient exclusivement à ceux qui possèdent l’autorité spirituelle, parce qu’il n’y a en elle rien qui relève de l’ordre temporel, même entendu dans son acception la plus large. Par contre, quand on passe aux applications, on se réfère à cet ordre temporel, parce que la connaissance n’est plus envisagée alors uniquement en elle-même et pour elle-même, mais en tant qu’elle donne à l’action sa loi ; et c’est dans cette mesure qu’elle est nécessaire à ceux dont la fonction propre est essentiellement du domaine de l’action.

Il est évident que le pouvoir temporel, sous ses diverses formes militaire, judiciaire, administrative, est tout entier engagé dans l’action ; il est donc, par ses attributions mêmes, enfermé dans les mêmes limites que celle-ci, c’est-à-dire dans les limites du monde qu’on peut appeler proprement « humain », en comprenant d’ailleurs dans ce terme des possibilités beaucoup plus étendues que celles qu’on y envisage le plus habituellement Au contraire, l’autorité spirituelle se fonde tout entière sur la connaissance, puisque, comme on l’a vu, sa fonction essentielle est la conservation et l’enseignement de la doctrine, et son domaine est illimité comme la vérité même¹ ; ce qui lui est réservé par la nature même des choses, ce qu’elle ne peut communiquer aux hommes dont les fonctions sont d’un autre ordre, et cela parce que leurs possibilités ne le comportent pas, c’est la connaissance transcendante et « suprême »², celle qui dépasse le domaine « humain » et même, plus généralement, le monde manifesté, celle qui est, non plus « physique », mais « métaphysique » au sens étymologique de ce mot. Il doit être bien compris qu’il ne s’agit pas là d’une volonté de la caste sacerdotale de garder pour elle seule la connaissance de certaines vérités, mais d’une nécessité qui résulte directement des différences de nature existant entre les êtres, différences qui, nous l’avons déjà dit, sont la raison d’être et le fondement de la distinction des castes. Les hommes qui sont faits pour l’action ne sont pas faits pour la pure connaissance, et, dans une société constituée sur des bases vraiment traditionnelles, chacun doit remplir la fonction pour laquelle il est réellement « qualifié » ; autrement, tout n’est que confusion et désordre, nulle fonction n’est remplie comme elle devrait l’être, et c’est précisément ce qui se produit à l’époque actuelle.

Nous savons bien que, en raison de cette confusion même, les considérations que nous exposons ici ne peuvent que paraître fort étranges dans le monde occidental moderne, où ce qu’on appelle « spirituel » n’a le plus souvent qu’un rapport bien lointain avec le point de vue strictement doctrinal et avec la connaissance dégagée de toutes les contingences. On peut même, à ce sujet, faire une observation assez curieuse : on ne se contente plus aujourd’hui de distinguer le spirituel et le temporel comme il est légitime et même nécessaire de le faire, mais on a la prétention de les séparer radicalement ; et il se trouve justement que les deux ordres n’ont jamais été mêlés comme ils le sont présentement, et que, surtout, les préoccupations temporelles n’ont jamais autant affecté ce qui devrait en être absolument indépendant ; sans doute est-il inévitable qu’il en soit ainsi, en raison des conditions mêmes qui sont celles de notre époque, et que nous avons décrites ailleurs. Aussi devons-nous, pour éviter toute fausse interprétation, déclarer nettement que ce que nous disons ici ne concerne que ce que nous appelions plus haut l’autorité spirituelle à l’état pur, et qu’il faudrait bien se garder d’en chercher des exemples autour de nous. On pourra même, si l’on veut, penser qu’il ne s’agit là que d’un type théorique et en quelque sorte « idéal », quoique, à vrai dire, cette façon d’envisager les choses ne soit pas entièrement la nôtre ; nous reconnaissons bien qu’en fait, dans les applications historiques, il faut toujours tenir compte des contingences dans une certaine mesure, mais nous ne prenons cependant la civilisation de l’occident moderne que pour ce qu’elle est, c’est-à-dire pour une déviation et une anomalie, qui s’explique d’ailleurs par sa correspondance avec la dernière phase du Kali-Yuga.

Mais revenons aux rapports de la connaissance et de l’action ; nous avons eu déjà l’occasion de traiter cette question avec un certain développement³, et, par conséquent, nous ne répéterons pas ici tout ce que nous avons dit alors ; mais il est cependant indispensable de rappeler tout au moins les points les plus essentiels. Nous avons considéré l’antithèse de l’Orient et de l’Occident, dans l’état présent des choses, comme pouvant en somme se ramener à ceci : l’Orient maintient la supériorité de la connaissance sur l’action, tandis que l’Occident moderne affirme au contraire la supériorité de l’action sur la connaissance, quand il ne va pas jusqu’à la négation complète de celle-ci ; nous disons l’Occident moderne seulement, car il en fut tout autrement dans l’antiquité et au moyen âge. Toutes les doctrines traditionnelles, qu’elles soient orientales ou occidentales, sont unanimes à affirmer la supériorité et même la transcendance de la connaissance par rapport à l’action, à l’égard de laquelle elle joue en quelque sorte le rôle du « moteur immobile » d’Aristote, ce qui, bien entendu, ne veut pas dire que l’action n’ait pas aussi sa place légitime et son importance dans son ordre, mais cet ordre n’est que celui des contingences humaines. Le changement serait impossible sans un principe dont il procède et qui, par là même qu’il est son principe, ne peut lui être soumis, donc est forcément « immobile », étant le centre de la « roue des choses »⁴ ; de même, l’action, qui appartient au monde du changement, ne peut avoir son principe en elle-même ; toute la réalité dont elle est susceptible, elle la tire d’un principe qui est au delà de son domaine, et qui ne peut se trouver que dans la connaissance. Celle-ci seule, en effet, permet de sortir du monde du changement ou du « devenir » et des limitations qui lui sont inhérentes, et, lorsqu’elle atteint l’immuable, ce qui est le cas de la connaissance principielle ou métaphysique qui est la connaissance par excellence⁵, elle possède elle-même l’immutabilité, car toute connaissance vraie est essentiellement identification avec son objet. L’autorité spirituelle, par là même qu’elle implique cette connaissance, possède aussi en elle-même l’immutabilité ; le pouvoir temporel, au contraire, est soumis à toutes les vicissitudes du contingent et du transitoire, à moins qu’un principe supérieur ne lui communique, dans la mesure compatible avec sa nature et son caractère, la stabilité qu’il ne peut avoir par ses propres moyens. Ce principe ne peut être que celui qui est représenté par l’autorité spirituelle ; le pouvoir temporel a donc besoin, pour subsister, d’une consécration qui lui vienne de celle-ci ; c’est cette consécration qui fait sa légitimité, c’est-à-dire sa conformité à l’ordre même des choses. Telle était la raison d’être de l’« initiation royale », que nous avons définie au chapitre précédent ; et c’est en cela que consiste proprement le « droit divin » des rois, ou ce que la tradition extrême-orientale appelle le « mandat du Ciel » : c’est l’exercice du pouvoir temporel en vertu d’une délégation de l’autorité spirituelle, à laquelle ce pouvoir appartient « éminemment », ainsi que nous l’expliquions alors⁶. Toute action qui ne procède pas de la connaissance manque de principe et n’est plus qu’une vaine agitation ; de même, tout pouvoir temporel qui méconnaît sa subordination vis-à-vis de l’autorité spirituelle est pareillement vain et illusoire ; séparé de son principe, il ne pourra s’exercer que d’une façon désordonnée et ira fatalement à sa perte.

Puisque nous venons de parler du « mandat du Ciel », il ne sera pas hors de propos de rapporter ici comment, d’après Confucius lui-même, ce mandat devait être accompli : « Les anciens princes, pour faire briller les vertus naturelles dans le cœur de tous les hommes, s’appliquaient auparavant à bien gouverner chacun sa principauté. Pour bien gouverner leurs principautés, ils mettaient auparavant le bon ordre dans leurs familles. Pour mettre le bon ordre dans leurs familles, ils travaillaient auparavant à se perfectionner eux-mêmes. Pour se perfectionner eux-mêmes, ils réglaient auparavant les mouvements de leurs cœurs. Pour régler les mouvements de leurs cœurs, ils rendaient auparavant leur volonté parfaite. Pour rendre leur volonté parfaite, ils développaient leurs connaissances le plus possible. On développe ses connaissances en scrutant la nature des choses. La nature des choses une fois scrutée, les connaissances atteignent leur plus haut degré. Les connaissances étant arrivées à leur plus haut degré, la volonté devient parfaite. La volonté étant parfaite, les mouvements du cœur sont réglés. Les mouvements du cœur étant réglés, tout l’homme est exempt de défauts. Après s’être corrigé soi-même, on établit l’ordre dans la famille. L’ordre régnant dans la famille, la principauté est bien gouvernée. La principauté étant bien gouvernée, bientôt tout l’empire jouit de la paix »⁷. On devra reconnaître qu’il y a là une conception du rôle du souverain qui diffère singulièrement de l’idée qu’on peut s’en faire dans l’Occident moderne, et qui le rend d’ailleurs autrement difficile à remplir, mais lui donne aussi une tout autre portée ; et l’on remarquera particulièrement que la connaissance est expressément indiquée comme la condition première de l’établissement de l’ordre, même dans le domaine temporel.

Il est facile de comprendre maintenant que le renversement des rapports de la connaissance et de l’action, dans une civilisation, est une conséquence de l’usurpation de la suprématie par le pouvoir temporel ; celui-ci, en effet, doit alors prétendre qu’il n’y a aucun domaine qui soit supérieur au sien, lequel est précisément celui de l’action. Cependant, si les choses en restent là, elles ne vont pas encore jusqu’au point où nous les voyons actuellement, et où toute valeur est déniée à la connaissance ; pour qu’il en soit ainsi, il faut que les Kshatriyas eux-mêmes aient été dépossédés de leur pouvoir par les castes inférieures⁸. En effet, comme nous l’indiquions précédemment, les Kshatriyas, même révoltés, ont plutôt tendance à affirmer une doctrine tronquée, faussée par l’ignorance ou la négation de tout ce qui dépasse l’ordre « physique », mais dans laquelle subsistent encore certaines connaissances réelles, quoique inférieures ; ils peuvent même avoir la prétention de faire passer cette doctrine incomplète et irrégulière pour l’expression de la véritable tradition. Il y a là une attitude qui, bien que condamnable au regard de la vérité, n’est pas dépourvue encore d’une certaine grandeur⁹ ; d’ailleurs, des termes comme ceux de « noblesse », d’« héroïsme », d’« honneur », ne sont-ils pas, dans leur acception, originelle, la désignation des qualités qui sont essentiellement inhérentes à la nature des Kshatriyas ? Par contre, quand les éléments correspondant aux fonctions sociales d’un ordre inférieur arrivent à dominer à leur tour, toute doctrine traditionnelle, même mutilée ou altérée, disparaît entièrement ; il ne subsiste plus même le moindre vestige de la « science sacrée », et c’est le règne du « savoir profane », c’est-à-dire de l’ignorance qui se prend pour science et se complaît dans son néant. Tout cela pourrait se résumer en ces quelques mots : la suprématie des Brâhmanes maintient l’orthodoxie doctrinale ; la révolte des Kshatriyas amène l’hétérodoxie ; mais, avec la domination des castes inférieures, c’est la nuit intellectuelle, et c’est là qu’en est aujourd’hui l’Occident, qui menace d’ailleurs de répandre ses propres ténèbres sur le monde entier.

On nous reprochera peut-être de parler comme s’il y avait des castes partout, et d’étendre indûment à toute organisation sociale des dénominations qui ne conviennent proprement qu’à celle de l’Inde ; et pourtant, puisque ces dénominations désignent en somme des fonctions qui se retrouvent nécessairement dans toute société, nous ne pensons pas que cette extension soit abusive. Il est vrai que la caste n’est pas seulement une fonction, qu’elle est aussi, et avant tout, ce qui, dans la nature des individus humains, les rend aptes à remplir cette fonction de préférence à toute autre ; mais ces différences de nature et d’aptitudes existent aussi partout où il y a des hommes. La différence entre une société où il y a des castes, au vrai sens du mot, et celle où il n’y en a pas, c’est que, dans la première, il y a une correspondance normale entre la nature des individus et les fonctions qu’ils exercent, sous la seule réserve des erreurs d’application qui ne sont en tout cas que des exceptions, tandis que, dans la seconde, cette correspondance n’existe pas, ou, du moins, ne se rencontre qu’accidentellement ; et ce dernier cas est celui qui se produit quand l’organisation sociale manque de base traditionnelle¹⁰. Dans les cas normaux, il y a toujours quelque chose de comparable à l’institution des castes, avec les modifications requises par les conditions propres à tel ou tel peuple ; mais l’organisation que nous trouvons dans l’Inde est celle qui représente le type le plus complet, en tant qu’application de la doctrine métaphysique à l’ordre humain, et cette seule raison suffirait en somme à justifier le langage que nous avons adopté, de préférence à tout autre que nous aurions pu emprunter à des institutions ayant, par leur forme plus spécialisée, un champ d’application beaucoup plus limité, et, par conséquent, ne pouvant fournir les mêmes possibilités pour l’expression de certaines vérités d’ordre tout à fait général¹¹. Il y a d’ailleurs encore une autre raison, qui, pour être plus contingente, n’est pas négligeable, et qui est celle-ci : il est très remarquable que l’organisation sociale du moyen âge occidental ait été calquée exactement sur la division des castes, le clergé correspondant aux Brâhmanes, la noblesse aux Kshatriyas, le tiers-état aux Vaishyas, et les serfs aux Shûdras ; ce n’étaient pas des castes dans toute l’acception du mot, mais cette coïncidence, qui n’a assurément rien de fortuit, n’en permet pas moins d’effectuer très facilement une transposition de termes pour passer de l’un à l’autre de ces deux cas ; et cette remarque trouvera son application dans les exemples historiques que nous aurons à envisager par la suite.

1. Selon la doctrine hindoue, les trois termes « Vérité, Connaissance, Infini » sont identifiés dans le Principe suprême : c’est le sens de la formule Satyam Jnânam Anantam Brahma.⁠ ↑
2. Dans l’Inde la connaissance (vidyâ) est, selon son objet ou son domaine, distinguée en « suprême » (parâ) et « non-suprême » (aparâ).⁠ ↑
3. La Crise du Monde moderne, ch. III.⁠ ↑
4. Le centre immobile est l’image du principe immuable, le mouvement étant pris ici pour symboliser le changement en général, dont il n’est qu’une espèce particulière.⁠ ↑
5. Par contre, la connaissance « physique » n’est que la connaissance des lois du changement, lois qui sont seulement le reflet des principes transcendants dans la nature ; celle-ci tout entière n’est pas autre chose que le domaine du changement ; d’ailleurs, le latin natura et le grec φυσις expriment l’un et l’autre l’idée de « devenir ».⁠ ↑
6. C’est pourquoi le mot melek, qui signifie « roi » en hébreu et en arabe, a en même temps, et même tout d’abord le sens d’« envoyé ».⁠ ↑
7. Ta-hio, 1^re partie, traduction du P. Couvreur.⁠ ↑
8. En particulier, le fait d’accorder une importance prépondérante aux considérations d’ordre économiques, qui est un caractère très frappant de notre époque, peut être regardé comme un signe de la domination des Vaishyas, dont l’équivalent approximatif est représenté dans le monde occidental par la bourgeoisie ; et c’est bien celle-ci qui domine en effet depuis la Révolution.⁠ ↑
9. Cette attitude des Kshatriyas révoltés pourrait être caractérisée assez exactement par la désignation de « luciférianisme », qui ne doit pas être confondu avec le « satanisme », bien qu’il y ait sans doute entre l’un et l’autre une certaine connexion ; le « luciférianisme » est le refus de reconnaissance d’une autorité supérieure ; le « satanisme » est le renversement des rapports normaux et de l’ordre hiérarchique ; et celui-ci est souvent une conséquence de celui-là, comme Lucifer est devenu Satan après sa chute.⁠ ↑
10. Il est à peine besoin de faire remarquer que les « classes » sociales, telles qu’on les entend aujourd’hui en Occident, n’ont rien de commun avec les véritables castes et n’en sont tout au plus qu’une sorte de contrefaçon sans valeur ni portée, n’étant nullement fondés sur la différence des possibilités impliquées dans la nature des individus.⁠ ↑
11. La raison pour laquelle il en est ainsi, c’est que la doctrine hindoue est, parmi les doctrines traditionnelles ayant subsisté jusqu’à nos jours, celle qui parait dériver le plus directement de la tradition primordiale ; mais c’est là un point sur lequel nous n’avons pas à insister ici.⁠ ↑

Глава III Знание и действие

Выше мы сказали, что соотношение между двумя властями, духовной и мирской, должно определяться соотношением соответствующих им областей: будучи, таким образом, возвращен к своему принципу, вопрос нам представляется очень простым, поскольку, по сути, он есть не что иное, как вопрос о соотношении знания и действия. На это можно было бы возразить, что, согласно только что изложенному нами, держатели мирской власти также должны обладать определённым знанием; но, помимо того, что они не обладают им сами по себе, но получают его от власти духовной, это знание касается только частных приложений доктрины, но не самих принципов; это собственно говоря, всего лишь знание через сопричастность. Знание же по преимуществу, единственное, которое заслуживает этого имени во всей полноте его смысла, это знание принципов, независимое от всяких преходящих приложений, и оно-то принадлежит исключительно тем, кто обладает властью духовной, потому что в ней нет ничего, что опиралось бы на порядок мирской, даже понимаемый в самом широком смысле. Напротив, при переходе к приложениям опираются на этот порядок, потому что в таком случае знание больше не рассматривается исключительно в самом себе и для себя, но в той мере, в какой оно сообщает действию свой закон; и это именно в такой мере оно необходимо тем, чья собственная функция, по существу своему, обретается в области действия.

Совершенно очевидно, что мирская власть, в различных её формах – военной, судебной, административной – полностью связана с действием; она, стало быть, через сами её атрибуции, замкнута в тех же границах, что и оно, то есть в границах мира, который можно назвать «человеческим», впрочем, включая в это понятие более обширные возможности, нежели те, что обычно подразумеваются. Напротив, духовная власть полностью основывается на знании, ибо, как мы видели, её основной функцией является сохранение доктрины и обучение ей, и область её безгранична, как сама истина¹; что вверено ей самой природой вещей, чего она не может передавать людям, функции которых относятся к другому порядку в силу того, что их возможности не предполагают иного, так это трансцендентное и «высшее» знание², то, которое выходит за пределы «человеческого» мира и даже, более общим образом, мира проявленного, то, которое является уже не «физическим», а «метафизическим» в этимологическом смысле этого слова. Следует отчётливо понимать, что речь идёт не о стремлении «жреческой касты» приберечь для себя одной знание некоторых истин, но о необходимости, проистекающей непосредственно из природных различий между человеческими существами, различий, которые, как мы уже сказали, являются основой и причиной существования каст. Люди, созданные для действия, не созданы для чистого знания, и в обществе, устроенном на подлинно традиционных основаниях, каждый должен выполнять функцию, для которой он «определен», иначе все оборачивается смешением и беспорядком, ни одна функция не выполняется должным образом, и это как раз то, что происходит в нынешнюю эпоху.

Мы хорошо знаем, что, в силу самого этого смешения, высказанные нами здесь соображения могут лишь вызвать недоумение в современном западном мире, где то, что именуется «духовным», по большей части имеет только очень отдаленное отношение к точке зрения строго доктринальной и знанию, свободному от всего преходящего. По этому поводу можно даже высказать весьма любопытное наблюдение: сегодня больше не удовлетворяются тем, чтобы проводить различие между духовным и мирским законным и даже необходимым образом, но претендуют на их радикальное разведение. И справедливо будет сказать, что два порядка оказываются сегодня смешанными как никогда, и что, в особенности, мирские заботы никогда так не воздействовали на то, что должно было бы оставаться совершенно независимым от них; несомненно, так неизбежно и должно быть, в силу самих условий нашей эпохи, описанных нами в другом месте. Мы также должны, во избежание всякой ложной интерпретации, с полной ясностью заявить, что все, сказанное нами здесь, относится только к тому, что мы выше назвали духовным владычеством в чистом состоянии и примеры чего следовало бы остерегаться искать вокруг нас. При желании, можно подумать, будто речь идёт здесь только о теоретическом и. в некотором роде, «идеальном» типе, хотя, по правде говоря, такой способ рассмотрения вещей отнюдь не присущ нам; мы целиком признаем, что, говоря об исторических приложениях, всегда следует в определённой мере учитывать преходящие обстоятельства, однако цивилизацию современного Запада мы принимаем только за то, чем она и является, то есть за отклонение и аномалию, впрочем, объяснимые их соответствием последней фазе кали-юги.

Но вернемся к соотношению знания и действия; у нас уже была возможность рассмотреть этот вопрос³ и, следовательно, мы не будем повторять здесь того, что сказали тогда; однако необходимо, по меньшей мере, напомнить самые существенные пункты. Мы рассмотрели противоположность Востока и Запада при нынешнем состоянии вещей, как, суммарно, сводимую к следующему: Восток сохраняет первенство знания перед действием, тогда как современный Запад, напротив, утверждает превосходство действия над знанием, если только не доходит до полного отрицания последнего; мы говорим только о современном Западе, так как дело обстояло совершенно иначе во времена античности и в средние века. Все традиционные доктрины, будь они западными или восточными, единодушны в утверждении первенства и даже трансцендентности знания по отношению к действию, для которого оно в некотором роде играет роль «неподвижного двигателя» Аристотеля. Что, конечно, не означает, будто действие также не имеет своего законного места и значения на уровне своего порядка, но это – всего лишь порядок человеческого, преходящего. Изменение было бы невозможно без принципа, от которого оно исходит и который, именно в силу того, что он является его принципом, не может быть подчинен изменению, следовательно, по определению остается «недвижным», будучи центром «колеса вещей»⁴; точно так же, действие, принадлежа к миру перемен, не может иметь своего принципа в самом себе. Вся подвластная ему реальность своё основание имеет в принципе, находящемся за пределами его области и может обретаться лишь в знании. В действительности только оно позволяет выйти из мира перемен, или «становления» и неотъемлемых от него ограничений; и когда оно достигает незыблемого, а таков случай знания принципов, или метафизического знания, являющегося знанием по преимуществу⁵, оно само обретает незыблемость, потому что всякое подлинное познание есть, по сути, отождествление с его предметом. Духовное владычество, именно потому, что оно в самом себе заключает это знание, также в самом себе обладает и незыблемостью; напротив, мирская власть подвержена всем превратностям случайного и преходящего, если только высший принцип не сообщит ей, в мере, совместимой с её природой и её характером, устойчивость, которой она не может достичь своими собственными средствами. Этим принципом может быть только тот, что олицетворяется духовной властью; чтобы существовать, мирская власть, стало быть нуждается в освящении, получаемом от нее; именно такое освящение создает её легитимность, то есть её соответствие самому порядку вещей. Такова основа «царского посвящения», о котором сказано в предыдущей главе; в этом-то, собственно, заключается «божественное право» королей, или то, что дальневосточная традиция именует «мандатом неба»: это осуществление мирской власти как делегированной от власти духовной, которой такая власть, как мы уже объясняли, принадлежит «имманентно»⁶. Всякое действие, не проистекающее от знания, оторвано от принципа и есть всего лишь пустая суета; точно так же, всякая мирская власть, отказывающаяся признать своё подчиненное положение по отношению к духовному владычеству, тщетна и иллюзорна; будучи отделена от своего принципа, она может осуществляться лишь беспорядочным образом и фатально будет идти к своей гибели.

Поскольку мы только что говорили о «мандате неба», не будет лишним сообщить здесь, как, согласно Конфуцию, должен исполняться этот мандат: «Древние правители для того, чтобы добродетель засияла в сердцах всех людей, прежде стремились, каждый из них, хорошо управлять своими владениями. Чтобы хорошо управлять своими владениями, они прежде обеспечивали правильный порядок в своих семьях. Чтобы обеспечить правильный порядок в своих семьях, они прежде стремились усовершенствовать самих себя. Чтобы усовершенствовать самих себя, они прежде упорядочивали движения своих сердец. Чтобы упорядочить движения своих сердец, они прежде усовершенствовали свою волю. Чтобы сделать совершенной свою волю, они сколь возможно развивали своё знание, проникая в природу вещей. Когда природа вещей глубоко исследована, знания восходят на свою высшую ступень. Когда знания взошли на свою самую высокую ступень, воля становится совершенной. Когда воля стала совершенной, упорядочиваются движения сердца. Когда движения сердца упорядочены, каждый человек освобождается от изъянов. Исправив самих себя, устанавливают порядок в семье. Когда в семье царит порядок, хорошо управляются владения. Когда хорошо управляются владения, то вскоре и вся империя наслаждается миром»⁷. Следует признать, что изложенный здесь взгляд на роль правителя сильно отличается от того, который существует на современном Западе, и сильно затрудняет её исполнение, придавая, однако, ей другой объем; и особо следует отметить, что знание подчеркнуто обозначено здесь как первое условие утверждения порядка, даже в области мирской.

Теперь легко понять, что опрокидывание в какой либо цивилизации правильного соотношения знания и действия является следствием узурпации первенства мирской властью; в самом деле, последняя в таком случае неизбежно утверждает, что не существует никакой иной области, находящейся выше, чем её собственная, которая есть именно область действия. Однако если все ограничивается этим, дело не доходит до того, что мы видим в настоящее время, когда за знанием отрицается вообще всякая ценность; для того чтобы достичь такой точки, нужно было, чтобы и сами кшатрии были низложены низшими кастами⁸.В самом деле, как мы указывали ранее, кшатрии, даже взбунтовавшиеся, скорее склонны утверждать доктрину урезанную, искаженную невежеством или отрицанием всего, что превосходит «физический» порядок, но такую, в которой ещё сохраняются некоторые реальные знания, хотя и низшего порядка. Они даже могут пытаться представить эту искаженную и неполную доктрину выражением подлинной традиции. Здесь налицо поведение хотя и предосудительное, с точки зрения истины, но всё же не лишённое определённого величия⁹; впрочем, разве такие понятия, как «благородство», «героизм», «честь», не обозначали первоначально качества, по преимуществу присущие самой природе кшатриев? Напротив, когда элементы, соответствующие социальным функциям низшего порядка, в свой черед приходят к власти, вся традиционная доктрина, пусть даже изувеченная и искаженная, исчезает полностью; не существует больше даже малейших остатков «священной науки», и это – царство «профанного знания», то есть невежества, которое выдает себя за науку и блаженствует в своем ничтожестве. Все это можно было бы резюмировать в нескольких словах: превосходство брахманов обеспечивает доктринальную ортодоксию; бунт кшатриев ведет к гетеродоксии; но с утверждением доминирования низших каст воцаряется интеллектуальная ночь. И так обстоит сегодня дело на Западе, который, кроме того, угрожает окутать своим собственным мраком весь мир.

Нас могут упрекнуть в том, что мы говорим так, словно касты существуют повсюду, и безосновательно распространяем на любую социальную организацию понятия, присущие только Индии; и, однако, поскольку эти понятия в совокупности своей обозначают функции, неизбежно существующие в каждом обществе, мы не думаем, что такое расширительное их применение неправомерно. Верно, что каста своим основанием имеет не только функцию, но. также – и прежде всего – то, что в природе отдельных индивидов делает их пригодными к выполнению именно данной функции предпочтительно перед всякой другой; но эти различия природы и способностей также существуют повсюду, где существуют люди. Различие между обществом, в котором есть касты, в подлинном смысле слова, и тем, где их нет, заключается в том, что в первом налицо нормальное соответствие между природой индивидов и функциями, которые они выполняют, за вычетом ошибок конкретного приложении принципа, являющихся, в общем, исключением, тогда как во втором соответствия нет либо оно, по меньшей мере, оказывается случайным; и такая ситуация есть именно та, которая возникает при отсутствии традиционного основания¹⁰. В нормальных случаях всегда существует нечто, сравнимое с институтом каст, при всех модификациях, требуемых особенностями того или иного народа; но организация, которую мы находим в Индии, есть та, что как приложение метафизической доктрины к человеческому порядку являет наиболее совершенный тип, и даже одной этой причины было бы достаточно, чтобы оправдать тот язык, который мы, отдав ему предпочтение пред всяким другим из тех, какими мы могли бы располагать, адаптировали к описанию институтов, имеющих, в силу их более специализированной формы, гораздо более ограниченное поле приложения и, следовательно, неспособных предоставить те же возможности для выражения некоторых истин самого общего порядка¹¹. Кроме того, есть и другая причина, которая, будучи преходящей, не может остаться без внимания, и она такова: примечательно, что социальная структура западного средневековья являлась точной калькой кастового строя. Духовенство соответствовало брахманам, знать – кшатриям, третье сословие – вайшьям, а сервы – шудрам; это не были касты в полном значении слова, но такое совпадение, разумеется, не имеющее в себе ничего случайного, тем не менее, позволяет легко осуществить транспозицию понятий с тем, чтобы перейти от одного из этих случаев к другому. И это соображение найдет своё место в исторических примерах, которые мы намерены рассмотреть в дальнейшем.

1. Согласно индусской доктрине, три понятия, «Истина. Знание. бесконечность», тождественны в верховном Принципе: таков смысл формулы satyaṃ jñānam anantaṃ brahma.⁠ ↑
2. В Индии знание (vidyā), в зависимости от его предмета и его области, разделяют на «высшее» (para) и «не-высшее» (apara).⁠ ↑
3. «Кризис современного мира», гл. III.⁠ ↑
4. Недвижный центр есть образ незыблемости принципа, поскольку движение призвано здесь символизировать изменение вообще, всего лишь разновидностью которого оно является.⁠ ↑
5. Напротив, физическое знание есть лишь знание законов изменений. Законов, которые являются лишь отражением трансцендентных принципов в природе; последняя, вся целиком, есть не что иное, как область изменений. Впрочем, латинское слово natura и греческое φύσις, оба выражают идею «становления».⁠ ↑
6. Вот почему слово melek, означающее «царь» в древнееврейском и арабском языках, в то же время и даже прежде всего имеет значение «посланник».⁠ ↑
7. Да-сюэ, 1-я часть, пер. Серафина Куврёра.⁠ ↑
8. В частности, признание особого значения соображений экономического порядка, являющееся поразительной чертой нашей эпохи, можно считать признаком доминирования вайшьев, приблизительный эквивалент которых в западном мире представлен буржуазией; в действительности она то и господствует со времен Революции.⁠ ↑
9. Такое поведение взбунтовавшихся кшатриев может быть очень точно охарактеризовано как «люцеферизм», который не следует смешивать с «сатанизмом», хотя, конечно, между тем и другим существует определённая связь. «Люцеферизм» есть отказ признавать высшую власть; «сатанизм» есть низвержение нормальных отношений и иерархического порядка; и последний часто оказывается следствием первого, как Люцифер стал Сатаной после своего падения.⁠ ↑
10. Вряд ли стоит напоминать, что общественные «классы», такие, как их сегодня принято понимать на Западе, не имеют ничего общего с подлинными кастами и, на худой конец, являются подделкой под них, не имеющей ни ценности, ни значения, поскольку ни в коей мере не основываются на различии возможностей, заложенных в природе индивидов.⁠ ↑
11. Причина, почему это так, состоит в том, что индусская доктрина, в ряду традиционных доктрин, доживших до наших дней, похоже, является той, которая ведет свой происхождение непосредственно от примордиальной традиции; но на этом пункте мы не будем настаивать здесь.⁠ ↑

Назад Далее

Минский корпус Рене Генона

Chapitre III Connaissance et action

Глава III Знание и действие

Поиск

Предложить правку