Минский корпус Рене Генона

Глава VII Узурпация власти царями и её последствия

Порою говорят, что история повторяется, но это утверждение ложно, так как не может быть во вселенной ни двух людей, ни двух событий, которые были бы во всех отношениях сходны между собой; а если бы они существовали, то речь уже не могла бы идти о двух, ибо они просто-напросто смешались бы между собой таким образом, что являли бы одного и того же человека или одно и то же событие1. Идея повторяемости тождественных возможностей основывается на внутренне противоречивой гипотезе об ограниченности универсальной и всеобщей возможности и, как мы уже отмечали в другом месте, притом достаточно подробно2, именно это позволяет опровергнуть теории о «перевоплощении» и «вечном возвращении». Но другим, не менее ложным, является мнение, которое, в полную противоположность первому, утверждает, что исторические факты абсолютно несхожи, что нет ничего общего между ними; истина же заключается в том, что всегда одновременно сосуществуют различия в одних отношениях и сходство в других и что, подобно тому, как имеются разные виды существ в природе, точно так же и в этой области, как и во всех других, имеются разные виды фактов; иными словами, есть факты, которые в различных обстоятельствах, являются проявлениями или выражениями одного и того же закона. Вот почему иногда встречаются сравнимые ситуации, которые, если пренебречь различиями, обращая внимание лишь на черты сходства, могут создать иллюзию повторения. На самом деле никогда не бывают тождественными различные периоды истории, но существуют соответствие и аналогия – здесь, как и между космическими циклами или между множественными состояниями бытия; и подобно тому, как различные существа могут проходить через сходные фазы, с учетом модальностей, свойственных природе каждого из них, точно так же обстоит дело с народами и цивилизациями.

Таким образом, как мы отмечали выше, существует, несмотря на очень большие различия, неоспоримая аналогия, на которую, возможно, никогда не обращали должного внимания, между социальным устройством Индии и западного средневековья; между кастами одной и классами другого есть лишь сходство, но не тождество, однако это сходство от того не менее значительно, потому что оно может служить примером, с особой ясностью доказывающим, что все институты, обладающие подлинно традиционным характером, покоятся на одних и тех же естественных основаниях и, в сущности, различаются лишь в силу необходимой адаптации к различным обстоятельствам места и времени. Следует заметить, впрочем, что мы ни в коей мере не хотим подать мысль о каком-то прямом заимствовании, которое Европа в ту эпоху могла бы осуществить у Индии, что было бы очень малоправдоподобно; мы говорим только, что здесь налицо два приложения одного и того же принципа, и в сущности, значение имеет только это, по крайней мере, с той точки зрения, на которой мы сейчас находимся. Мы оставляем, стало быть, вопрос об их общем происхождении, ответ на который наверняка можно было бы найти, лишь уходя в далекое прошлое; этот вопрос следовало бы связать с вопросом о филиации различных традиционных форм, начиная с великой примордиальной традиции, а это, что нетрудно понять, вещь чрезвычайно сложная. Если же мы, однако, указываем на такую возможность, то потому, что не думаем, будто столь точные черты сходства могли бы получить удовлетворительное объяснение вне правильной и действенной передачи, а также потому, что мы обнаруживаем в средневековье много других признаков, достаточно ясно показывающих, что на Западе ещё имелась вполне осознаваемая, по крайней мере, кое-кем, связь с подлинным «центром мира», единым источником всех ортодоксальных традиций, тогда как, напротив, в современную эпоху мы больше не видим ничего подобного.

В Европе, начиная со средних веков, мы также обнаруживаем и аналогии с бунтом кшатриев; мы их видим особенно заметно выраженными во Франции, где, начиная с Филиппа Красивого, которого следует рассматривать как одного из главных творцов девиации, характерной для современной эпохи, королевская власть почти непрерывно работала над тем, чтобы стать независимой от духовного владычества. По-прежнему сохраняя, однако, внешнюю печать своей зависимости от него в силу странной нелогичности, поскольку, как мы уже объясняли, ничем другим и не было помазание королей. «Легисты» Филиппа Красивого уже являются, задолго до «гуманистов» Ренессанса, подлинными предтечами нынешнего «обмирщения»; и как раз к этой эпохе, то есть к началу XIV века, следует в действительности возводить разрыв западного мира со своей собственной традицией. По причинам, изложение которых здесь заняло бы слишком много времени и на которые мы к тому же уже указывали в других исследованиях3, мы полагаем, что исходная точка этого разрыва была очень чётко обозначена разрушением ордена Тамплиеров; напомним только, что последний являлся своего рода связующим звеном между Востоком и Западом и что на самом Западе он, в силу своего двойственного, религиозного и воинского характера, был своего рода «дефисом», соединительным знаком, между духовным и мирским, если только этот двойственный характер не следует толковать как указание на более непосредственные отношения двух властей с их общим источником4. У кого-то, возможно, возникнет искушение возразить, что такое разрушение, если оно и являлось желанным для короля Франции, было осуществлено, по меньшей мере, с согласия папской власти; но истина заключается в том, что оно было навязано Папству, а это совсем другое дело; и таким вот образом, переворачивая нормальное соотношение, власть мирская отныне начала использовать духовную власть в своих целях политического господства. Без сомнения, скажут ещё: если духовная власть позволила подчинить себя, то уже сам этот факт доказывает, что она более не являлась тем, чем должна была бы быть, а её представители не вполне осознавали её трансцендентный характер. Это верно, и это, к слову сказать, объясняет и оправдывает прозвучавшие в ту же эпоху очень резкие инвективы Данте по их адресу, но, тем не менее, не отменяет того, что по отношению к власти мирской она, вопреки всему, оставалась властью духовной, от которой первая только и получала свою легитимность. Представители мирской власти как таковые не имеют нужной квалификации для распознавания того, обладает ли духовная власть, соответствующая традиционной форме, к которой они принадлежат, всей полнотой своей действительной реальности; они уже по определению не способны на это, ибо их компетенция ограничена низшей областью; и какова бы ни была эта власть, если они отказываются от своего подчиненного положения по отношению к ней, они тем самым разрушают свою собственную легитимность. Стало быть, следует тщательно отделять вопрос о том, чем может быть духовная власть в самой себе, в тот или иной момент её существования, от вопроса о её отношениях с властью мирской: второй никак не связан с первым, касающимся лишь тех, кто выполняет функции жреческого порядка, или тех, кто был бы должным образом подготовлен для их выполнении; и даже если эта власть, по вине её представителей, полностью утратили «дух» доктрины, одно лишь сбережение хранилища «буквы» и внешних форм, в которые некоторым образом заключена эта доктрина, все ещё продолжало бы обеспечивать необходимую и достаточную силу для должного осуществления ею своего верховенства по отношению к власти мирской5, потому что это верховенство связано с самой сущностью духовной власти и принадлежит ей до тех пор, покуда она правильно осуществляется, поскольку даже крошечная частица духовности, сохраняющаяся в ней, неизмеримо превосходит все, относящееся к мирскому порядку. Отсюда следует, что тогда как духовная власть может и всегда должна контролировать власть мирскую, сама она не может контролироваться чем-либо, по крайней мере, извне6; сколь бы шокирующим ни показалось такое утверждение в глазах большинства наших современников, мы без колебаний заявляем, что оно всего лишь является выражением неоспоримой истины7.

Но вернемся к Филиппу Красивому, который являет нам особенно типичный пример того, что мы намереваемся объяснить здесь: стоит заметить, что Данте движущим мотивом его действий называет «алчность»8, которая является пороком не кшатриев, но вайшью; можно было бы сказать, что кшатрии, как только они восстают, в некотором роде деградируют и утрачивают свой собственный характер, перенимая черты низшей касты. Можно было бы даже добавить, что такая деградация должна неизбежно сопровождать утрату легитимности: если кшатрии, по их собственной вине, лишились своего нормального права на осуществление мирской власти, то это значит, что они не подлинные кшатрии, что, хотим мы сказать, их природа больше не является таковой, чтобы делать их способными исполнять их собственную функцию. Если король больше не довольствуется тем, чтобы быть первым среди кшатриев, то есть предводителем знати, и играть роль «регулятора», которая принадлежит ему в силу этого титула, он утрачивает то, что является сущностной основой его бытия, и в то же время вступает в столкновение с этой знатью, которой он был всего лишь эманацией и наиболее законченным выражением. И тогда мы видим, как «царство», в целях «централизации» и поглощения ею всей полноты власти, принадлежавшей коллективно всей знати как таковой, вступает в борьбу с последней и начинает ожесточенно работать над разрушением феодальных отношений, порождением которых оно, однако, являлось; но, стоит заметить, оно не могло сделать этого без опоры на третье сословие, соответствующее вайшьям, и вот почему мы видим также, начиная именно с Филиппа Красивого, как короли Франции почти постоянно окружают себя буржуа, особенно же те из них, кто, подобно Людовику XI и Людовику XIV, дальше всех продвинули дело «централизации», плодами которой, впрочем, должна была воспользоваться буржуазия, когда она, совершив революцию, овладела властью.

Мирская «централизация», кроме того, является признаком оппозиции по отношению к духовной власти, влияние которой подобным образом стремятся уменьшить правители, дабы заменить его своим; вот почему феодальная форма, будучи той, в которой кшатрии могут наиболее полно осуществлять свои нормальные функции, является также и той, которая предстает более всего соответствующей правильной организации традиционных цивилизаций, каковой она и была в средние века. Для современной эпохи, как эпохи разрыва с традицией, характерной можно было бы назвать замену феодальной системы системой национально-государственной; и это в XV веке начали, через работу по «централизации», о которой мы только что говорили, складываться «национальности». Есть все основания сказать, что формирование, в частности, «французской нации» было делом королей; но последние тем самым, не ведая того, предуготовляли своё собственное крушение9; и если Франция стала первой страной Европы, в которой была уничтожена королевская власть, то это потому, что именно во Франции начала свой путь «национализация». Кроме того, вряд ли есть необходимость напоминать, сколь яростно «националистичной» и «централизаторской» была Революция, а также о том, какое собственное революционное применение получил, в ходе всего XIX века, так называемый «принцип национальностей»10; есть, стало быть, в самом «национализме», любопытное противоречие, которое выпячивают сегодня некоторые отъявленные противники Революции и её результатов. Но самым интересным для нас здесь является вот что: формирование «национальностей», по сути, есть один из эпизодов борьбы мирского против духовного; и если хотят проникнуть в глубь вещей, можно сказать, что именно поэтому оно оказалось роковым для королевской власти, которая даже тогда, когда она, казалось, осуществляла все свои замыслы, в действительности устремлялась к своей погибели11.

Существует разновидность унификации политической, то есть сугубо внешней, предполагающей пренебрежение, если не полное их отрицание, духовными принципами, которые одни могли бы обеспечить подлинное и глубокое единство цивилизации, и «национальности» – пример таковой. В средние века для всего Запада существовало реальное единство, утвержденное на основаниях сугубо традиционного порядка, и это было единство «Христианского мира» (Chretiente); когда же сформировались эти вторичные объединения чисто политического, то есть более не духовного, а мирского порядка, каковыми являются нации, великое единство Запада было непоправимо разрушено, и действительное существование «Христианского мира» пришло к концу. Нации, которые суть лишь разрозненные фрагменты былого «Христианского мира», эти ложные объединения, по причине стремления мирской власти к господству подменившие подлинное единство, не могли, уже в силу условий их формирования, существовать иначе, как только противостоя друг другу и непрерывно вступая в борьбу на всех территориях12; дух есть единство, материя – множественность и разделение, и чем больше удаляются от духовности, тем больше усиливаются и распространяются антагонизмы. Никто не сможет отрицать, что феодальные войны, узко локализованные и, кроме того, подчиненные правилам и ограничениям, исходящим от духовной власти, – ничто по сравнению с национальными войнами, которые, с Революцией и империей, превратились в войны «вооруженных наций»13, которые на наших глазах обретают новый масштаб, мало обнадеживающий относительно будущего.

С другой стороны, возникновение «национальностей» сделало возможными подлинные попытки порабощения духовного мирским, заключая в себе полное опрокидывание нормальных иерархических отношений между двумя властями; такое порабощение своё самое законченное выражение получает в идее «национальной» Церкви, то есть Церкви, подчиненной государству и замкнутой в границах последнего; и даже само понятие «государственная религия», вопреки преднамеренно двусмысленной видимости, по сути, не означает ничего другого: это религия, которой мирское правительство пользуется как средством достижения своего господства; это религия, низведенная до уровня не более чем простого фактора социального порядка14. Сама идея «национальной Церкви» появилась на свет вначале в протестантских странах, или, лучше сказать, возможно, именно для её реализации был вызван на свет протестантизм, ибо похоже, что сам Лютер был всего лишь, по крайней мере политически, инструментом амбиций некоторых немецких князей; и весьма вероятно, что без этого, даже если бы его бунт против Рима и состоялся, последствия его оказались бы столь же ничтожными, что и последствия других индивидуальных диссидентских выступлений, оставшихся инцидентами, лишёнными будущего. Реформация является самым очевидным симптомом разрыва духовного единства «Христианского мира»; но это не она начала, по выражению Жозефа де Местра, «раздирать нешвенный хитон; такой разрыв был тогда уже давно совершившимся фактом, потому что, как мы уже сказали, в действительности он берет начало двумя веками раньше; и то же самое можно было бы сказать относительно Ренессанса, который по совпадению, не имеющему в себе ничего случайного, начал своё восхождение в то же время, что и Реформация, и только тогда, когда традиционные знания средневековья были почти полностью утрачены. Протестантизм, следовательно, стал в этом отношении скорее конечной, нежели отправной точкой; но если он в действительности и в особенности был делом князей и государей, которые с самого начала использовали его в политических целях, то его индивидуалистические тенденции не замедлили обратиться против последних, потому что это именно они непосредственно мостили путь демократическим и эгалитарным теориям, характерным для нынешней эпохи15.

Если вернуться к тому, что касается порабощения религии государством, в форме, на которую мы только что указали, то было бы, помимо всего прочего, ошибочно полагать, что этому нет примеров за пределами протестантизма16: если англиканская схизма Генриха VIII увенчалась полнейшим успехом в деле создания «национальной» Церкви, то и само галликанство, такое, каким оно было задумано Людовиком XIV, по сути, не являлось чем-то иным; если бы эта попытка удалась, связь с Римом, несомненно, сохранилась бы в теории, но на практике была бы полностью аннулирована посредничеством политической власти, и ситуация во Франции не слишком бы отличалась от той, которая могла бы сложиться в Англии, если бы фракция «ритуалистов» в англиканской церкви добилась окончательно возобладала17. Протестантизм, в его различных формах, довел процесс до крайнего предела; но это не только в странах, где оно утвердилось, королевская власть разрушала своё собственное «божественное право», то есть единственное реальное основание своей легитимности и, в то же время, единственную гарантию своей стабильности; согласно только что изложенному нами, французская королевская власть, не доходя до столь явного разрыва с властью духовной, в конечно счете и с помощью средств менее откровенных, действовала точно таким же образом, и даже похоже, что она первой устремилась на такой путь; те из её защитников, кто восхваляет её за это, видимо, не отдают себе отчета в том, какие следствия повлекла за собой, и не могла не повлечь, подобная позиция. Истина такова, что именно королевская власть тем самым открыла дорогу Революции и что последняя, разрушая её, лишь пошла ещё дальше в направлении беспорядка, в котором сама начала запутываться все больше. В самом деле, повсюду, где в западном мире буржуазии удалось овладеть властью, к участию которой её вначале беззаконно допустило само «королевство», независимо от того, уничтожила ли она королевскую власть, как во Франции, или позволила ей существовать номинально, как в Англии или где-либо ещё результат остается одним и тем же во всех случаях, и это – триумф «экономического», открытое утверждение его превосходства. Но по мере погружения в материальность, нестабильность нарастает, изменения идут все быстрее; так и правление буржуазии будет длиться не слишком долго, по сравнению с тем режимом, которому оно пришло на смену; поскольку узурпация призывает узурпацию, теперь, после вайшью, и шудра, в свой черед, жаждет господства: именно таково точное значение большевизма. Мы не хотим делать никаких предсказаний в этой связи, но, несомненно, было бы не слишком трудно из всего предшествующего извлечь некоторые заключения для будущего: если самые низшие социальные элементы тем или иным способом достигнут власти, их правление с высокой степенью вероятности окажется самым кратким из всех, и оно отметит последнюю фазу определённого исторического цикла, поскольку невозможно опуститься ниже; и если даже такое событие не возымеет всеобщего значения, оно, по крайней мере для Запада, станет концом современного периода.

Историк, что сделал бы своей опорой приведенные нами сведения, мог бы, вне всякого сомнения, развивать до бесконечности эти соображения, отыскивая более частные факты, которые лишний раз, и очень точным образом, выявили бы то, что мы хотели показать в принципе18, а именно: эту слишком мало известную ответственность королевской власти у истоков всего современного беспорядка, это первое отклонение в соотношении духовного и мирского, которое неизбежно должно было повлечь за собой все остальные. Что до нас, то не в этом наша роль; мы лишь хотели привести примеры, способные пролить свет на концептуальное изложение; мы должны, стало быть, придерживаться крупных линий истории и ограничиваться сущностными указаниями, подтверждаемыми самим последующим ходом событий.

  1. 1. Это то, что Лейбниц назвал «принципом неразличимых»; как нам уже случалось отметить, Лейбниц, в противоположность другим современным философам, располагал определёнными традиционными сведениями, впрочем, фрагментарными и недостаточными для того, чтобы позволить ему освободиться от некоторых ограничений.⁠ ↑
  2. 2. См. «Заблуждение спиритизма», ч. 2, гл. VI.⁠ ↑
  3. 3. См. «Эзотеризм Данте».⁠ ↑
  4. 4. См. по этому вопросу наше исследование о св. Бернарде; мы подчеркнули там, что оба характера, монаха и рыцаря, оказались соединены в св. Бернарде, создателе устава ордена Тамплиеров, названного им «милицией Бога». И этим объясняется постоянно исполняемая им роль посредника и арбитра между властью религиозной и властью политической.⁠ ↑
  5. 5. Такой случай можно уподобить случаю человека, который получил бы в наследство шкатулку, заключающую в себе сокровище, и который, не имея возможности открыть её, оставался бы в полном неведении относительно природы этого сокровища; однако потеря ключа не лишала бы его собственности, и если с этой собственностью были связаны некоторые внешние прерогативы, то за ним по-прежнему сохранялось бы право на пользование ими. Но, с другой стороны, в том, что касается его лично, он, очевидно, не мог бы в этих условиях вполне обладать своим сокровищем.⁠ ↑
  6. 6. Эта оговорка касается верховного принципа и духовного, и мирского порядка, принципа, который находится за пределами всех частных форм и непосредственные представители которого, очевидно, имеют право контролировать и ту, и другую область; но действие этого верховного принципа, при нынешнем состоянии мира, не осуществляется зримым образом, так что можно сказать, что всякая духовная власть вовне являет себя как верховная, даже если она – всего лишь то, что мы выше назвали относительной духовной властью, и даже если она, в этом случае, потеряла ключ от традиционной формы, сохранение которой было поручено ей.⁠ ↑
  7. 7. Так же обстоит дело и с «папской непогрешимостью», провозглашение которой вызвало столько протестов, обусловленных просто современным непониманием – непониманием, делающим открытое и торжественное провозглашение этого догмата ещё более необходимым: ведь подлинный представитель традиционной доктрины неизбежно непогрешим, когда он говорит от имени этой доктрины; и следует вполне отдавать себе отчет в том, что такая непогрешимость связана, стало быть, не с индивидуальностью, но с функцией. Точно так же в исламе любой муфтий непогрешим в качестве имеющего на это власть толкователя шариата, то есть законодательства, сущностно основанного на религии, хотя его компетенция распространяется лишь на более низкий порядок; люди Востока, стало быть, могли бы удивиться не тому, что Папа непогрешим в своей области, понимание чего не составило бы для них никакого труда, но скорее тому, что лишь он один является таковым на всем Западе.⁠ ↑
  8. 8. Именно ею объясняется не только разрушение ордена Тамплиеров, но также, и это ещё более очевидно, тем, что получило название «подделки монеты», и оба эти факта, возможно, связаны теснее, нежели можно было бы предположить на первый взгляд; во всяком случае, если современники Филиппа Красивого вменили ему в преступление эту подделку, то отсюда следует заключить, что по собственной инициативе изменяя достоинство монеты, он превысил права, признаваемые за королевской властью. Здесь налицо указание, которое следует запомнить, потому что именно этот вопрос о монете имел в древности и в средние века аспекты, совершенно непонятные современным людям, придерживающимся простой «экономической» точки зрения; так, отмечено, что у кельтов символы, изображенные на монетах, получают объяснение, лишь будучи соотнесены с доктринальными знаниями, бывшими достоянием друидов, а это предполагает прямое вмешательство последних в данную область; и такой контроль духовной власти должен был длиться вплоть до конца средневековья.⁠ ↑
  9. 9. К борьбе королевской власти против феодальной знати полностью применимы слова Евангелия: «Всякий дом, разделившийся в самом себе, погибнет».⁠ ↑
  10. 10. Здесь уместно отметить, что этим «принципом национальностей» особенно злоупотребляли в борьбе против Папства и против Австрии, которые представляли собой последний остаток наследия Священной Империи.⁠ ↑
  11. 11. Там, где королевская власть сумела удержаться, став «конституционной», она является не более чем тенью самой себя, а её существование – лишь номинальным и «представительским», как гласит известная формула, согласно которой «король царствует, но не правит»; это подлинно всего лишь карикатура на прежнюю королевскую власть.⁠ ↑
  12. 12. Вот почему идея «общества без наций» может быть только утопией, лишённой реального смысла; национальная форма по самому существу своему не допускает признания единства, высшего по отношению к ней самой; впрочем, в возникающих сегодня концепциях речь очевидным образом идёт лишь о единстве исключительно мирском, стало быть, тем более неэффективном, и о таком, которое никогда не могло бы стать чем-то иным, нежели пародия на подлинное единство.⁠ ↑
  13. 13. Как мы уже отмечали в другом месте (См. «Кризис современного мира»), обязывая всех людей без различия принимать участие в современных войнах, полностью игнорируют сущностные различия социальных функций; это, впрочем, логическое следствие «эгалитаризма».⁠ ↑
  14. 14. Данная концепция, впрочем, может реализовываться в формах иных, нежели «национальная» Церковь в собственном смысле слова; один из самых поразительных примеров этого являет нам наполеоновский «Конкордат», превращающий священников в государственных служащих, что поистине чудовищно.⁠ ↑
  15. 15. Уместно отметить, что протестантизм уничтожает духовенство и что если он претендует опираться на авторитет Библии, то именно её он разрушает уже в силу самого факта «свободного исследования».⁠ ↑
  16. 16. Мы не рассматриваем здесь случай России, который несколько специфичен и потребовал бы объяснения различий, что усложнило бы наше изложение; тем не менее, остается верным, что и там мы также обнаруживаем «государственнуюрелигию» в указанном нами смысле; но монашеские ордена, по крайней мере, до некоторой степени сумели избежать этого подчинения духовного мирскому, тогда как в протестантских странах их уничтожение сделало новую субординацию настолько полной, насколько это возможно.⁠ ↑
  17. 17. Впрочем, можно отметить, что между двумя деноминациями, «англиканством» и «галликанством», существует очень близкое сходство, вполне соответствующее реальности.⁠ ↑
  18. 18. Было бы, например, очень интересно специально исследовать с этой точки зрения роль Ришелье, который пламенно усердствовал в разрушении последних остатков феодализма и который, неустанно борясь с протестантами внутри страны, за её пределами вступал в союз с ними против того, что ещё могло бы оставаться от Священной Империи, то есть против пережитков былого «Христианского мира».⁠ ↑
НазадДалее

Поиск

Если вы хотите стать патроном, чтобы
перевод этого текста появился в корпусе раньше —
свяжитесь с редактором по почте
или через Telegram.

Предложить правку