Минский корпус Рене Генона

1949 г.

Деода Роше. «Катаризм» (Le Catharisme). (Издательство Institut d’Études Occitanes, Тулуза). — Эта небольшая книга ценна прежде всего собранными в ней историческими сведениями; а вот истолкование учения катаров, или хотя бы того немногого, что о нём известно, вызывает самые серьёзные оговорки: оно сильно окрашено воззрениями Рудольфа Штейнера и реинкарнационистскими идеями автора. С другой стороны, тождество катаризма и манихейства, быть может, не так уж несомненно, как принято считать, да и чем было манихейство в действительности, тоже ещё далеко не ясно. Как бы то ни было, мы не очень понимаем, как утверждение, что катары были манихеями, согласуется с тем, что они будто бы были «чистыми христианами», а их учение — «выражением платонизма»… В приложениях к книге воспроизведена статья об одном катарском блюде, о которой мы уже писали (номер за октябрь–ноябрь 1945 г.); отметим также заметки о манихейских (или считающихся таковыми) крестах и о митраистских символах; и нас немало удивило утверждение, будто «хризма сначала была митраистской»: не смешан ли здесь символ, в действительности принадлежащий универсальной традиции, с производной от него формой гораздо более частного характера? Это вполне возможно; но когда в другом месте ещё решительнее и без малейших доказательств утверждается, что «лабарум Константина прежде был митраистским знаменем», начинаешь опасаться, что автор не всегда достаточно остерегается собственного воображения.

Франсуа Хааб. «Прорицание латинского алфавита» (Divination de l’alphabet latin). (Издательство Pro Libros, Париж). — Эта небольшая книга, согласно подзаголовку, — «введение в познание иероглифического символизма букв». Что такой символизм действительно существует, то есть что весь алфавит изначально имеет идеографическое значение, не сомневаемся ни мы, ни всякий, у кого есть на этот счёт хоть какие-то традиционные понятия; но доводы, которыми автор подкрепляет своё истолкование латинского алфавита, прочными и убедительными никак не назовёшь. Прежде всего удивляет утверждение, что латинский алфавит — «самый чистый из греческих алфавитов» и потому лучше всех пригоден «символизировать основные божества греческой мифологии». Своё понимание этой мифологии он выражает так:

Греческая мифология есть познание Истины, опирающееся на рациональность, поэзию и религиозную интуицию, и она предлагает этику

ничего особенно глубокого и подлинно традиционного мы в этом не видим. Когда же он, вдобавок, представляет ту же мифологию как «настоящий западный Ветхий Завет», с которым христианство будто бы связано гораздо теснее, чем с еврейским Ветхим Заветом, мы вспоминаем, что весьма сходную мысль уже отстаивал г-н Поль Ле Кур, — и это сближение поистине довольно прискорбно… Само же истолкование алфавита состоит в том, что каждая буква относится к божеству, в имени которого она стоит — чаще всего первой, но иногда и на другом месте (греческие и латинские имена смешаны здесь, впрочем, так, что это может показаться несколько произвольным); а объясняются эти связи соображениями о форме букв, которые, мягко говоря, крайне расплывчаты и ничуть не «разительны»; такими приёмами каждый, следуя предвзятой мысли, легко нашёл бы почти что угодно в любой фигуре, и всё это, безусловно, весьма далеко от подлинного символизма. Есть и ещё одна причина для недоверия: наравне с подлинно латинскими буквами учитываются и очень поздние добавления (различение букв i и j, u и v, не говоря уже о w), которые не могут иметь никакого действительного символического значения; автор думает иначе, но его довод — представление о каком-то «развитии» алфавита, будто бы продолжавшемся вплоть до Нового времени и приведшем его наконец к совершенству, — делает дело ещё серьёзнее и даже тревожнее. В этом сразу можно убедиться, прочитав следующую фразу из его резюме: >Эта идеография букв латинского алфавита, быть может, есть интуитивное и сознательное творение древнего жречества, но, быть может, также вполне естественный оккультный итог подсознательного процесса коллективного человеческого ума. Первый вариант этой альтернативы выражает взгляд, традиционно верный, но второй, который в действительности пришлось бы неизбежно принять, чтобы упомянутое развитие имело смысл, отвечает лишь одному из тех нынешних воззрений «психоаналитического» толка, об опасности которых мы говорим в другом месте. Как выясняется, это лишь первый набросок более обширного труда; окончательное суждение стоит отложить до его выхода, но введение не внушает на его счёт больших надежд, и высказанные в нём идеи пришлось бы во многом исправить, чтобы они стали — не скажем даже состоятельными, но хотя бы приемлемыми с традиционной точки зрения.

Сент-Ив д’Альвейдр. «Миссия государей» (Mission des Souverains). (Издательство Éditions Nord-Sud, Париж). — Переиздать эту давно ставшую редкостью книгу было весьма полезно: о сочинениях Сент-Ива д’Альвейдра говорят гораздо больше, чем их читают, отсюда и множество ошибочных представлений о его воззрениях. Эта книга, в частности, позволит своими глазами увидеть, что понимал под «синархией» сам автор, — а это, безусловно, не имеет ничего общего с тем, что наделало столько шума в последние годы и чему зачинщики, по-видимому, нарочно дали то же имя, чтобы посеять путаницу. Это им вполне удалось: книги и статьи на эту тему распространили в публике всевозможные грубые заблуждения о Сент-Иве и его творчестве. Введение к переизданию, не вступая ни в какую полемику, как раз и расставляет всё по местам, причём превосходно, воспроизводя, впрочем, часть сведений, которые некогда были опубликованы здесь же (номера за июль 1935 г. и март 1936 г.), а также некоторые из замечаний, сделанных нами в книге «Царь Мира». Особо отметим два очень важных, на наш взгляд, пункта. Первый — сопоставление дат, из которого ясно следует, что, когда Сент-Ив выпустил два главных сочинения, где изложена его синархическая система, то есть «Миссию государей» и «Миссию евреев», он ещё не вступил в общение ни с одним представителем восточных традиций, так что не может быть и речи о том, чтобы приписывать это воззрение влияниям из такого источника, как утверждали некоторые. Правда, сам Сент-Ив представлял синархию как приложение метафизического и космологического учения, тайно хранимого внутри различных традиционных форм, в частности брахманской и иудео-христианской традиций; но это утверждение, как и многие другие, вероятно, не следует понимать слишком буквально; мы, со своей стороны, думаем (и попутно отмечали это в книге «Великая Триада», стр. 142), что оно навеяно главным образом Фабром д’Оливе, у которого он, очевидно, заимствовал гораздо больше, чем когда-либо соглашался признать, стараясь, впрочем, его, если можно так сказать, «христианизировать», и которому он обязан даже некоторыми довольно удивительными заблуждениями относительно индусской традиции. Второй пункт — подлинный характер отношений Сент-Ива с оккультистами: в сущности, он лишь дружил с некоторыми из них, чисто лично, но никогда никоим образом не примыкал к их «движению» и даже не одобрял его, а, напротив, всегда относился к нему с большими оговорками; это, конечно, весьма далеко от того, во что хотели заставить поверить сами оккультисты, которые сочли уместным сделать его одним из своих «Учителей», а после его смерти попытались завладеть его памятью (мы могли бы даже сказать, эксплуатировать её), что неизбежно навлекло на его творчество незаслуженное недоверие. — Что до самой книги, то пусть каждый, прочитав её, составит мнение сам; но признаёмся, что, перечитав её лет через сорок, мы испытали некоторое разочарование, хотя интересных мыслей в ней бесспорно немало. Нам кажется по меньшей мере некоторым преувеличением изображать всю историю Европы от начала христианства так, будто и у Церкви, и у государей никогда не было иных забот, кроме исключительно политических; с другой стороны, не в одном пункте здесь встречаются утверждения, трудно совместимые с подлинными традиционными понятиями. Автор несколько раз намекает на «Посвящение», но что он под этим понимал, сказать трудно; есть серьёзные основания опасаться, что, по крайней мере когда писалась эта книга, для него это было не более чем обучение ступенью выше университетского, — и это тоже скорее разочаровывает, ибо в таком понимании недостаёт как раз того, что с инициатической точки зрения составляет всю суть. Что же касается самой синархии, то, если рассматривать её лишь как проект «европейской конституции», она, конечно, стоит многих других, и возражения, которые следовало бы против неё выдвинуть, касались бы гораздо меньше самого принципа, чем способов предлагаемого устройства, а также, вероятно, непреодолимых трудностей, с которыми столкнулось бы её осуществление в условиях, подобных условиям нынешней эпохи.

Р. Пуйо. «От „кубизма“ к традиционной живописи» (Du « Cubisme » à la peinture traditionnelle). (Типография Imprimerie générale de la Nièvre, Кламси). — Мы уже писали здесь о другой брошюре того же автора (см. номер за январь–февраль 1946 г.); в этой он на немногих страницах и с похвальной ясностью изложил ряд существенных понятий о живописи с традиционной точки зрения: законы, относящиеся к плоскости и её движениям (современные люди слишком забыли, что картина — это плоская поверхность), символизм форм, чисел и цветов. В открывающем брошюру историческом очерке особенно любопытно сближение кельтской и христианской традиций в том, что касается роли некоторых символических форм, в частности спирали; эта тема, безусловно, заслуживала бы более подробного развития. Критическое замечание у нас лишь одно: сначала говорится о «циклах», причём это слово применяется исключительно к периоду развития цивилизаций и отдельных традиционных форм, и ничто не указывает, что это лишь малые циклы, входящие в другие, гораздо более обширные; затем в другом месте попутно упоминается цикл, соответствующий продолжительности прецессии равноденствий; неподготовленный читатель, решивший до того, что речь идёт о понятии чисто, так сказать, исторического порядка, может запутаться: он не увидит, как связаны эти две вещи, а значит, и какова подлинная природа циклических законов. Разумеется, на сути очерка это никак не сказывается, а дух его лучше всего передают заключительные строки:

«Живописец, если он хочет создать традиционное произведение, должен приспособить универсальные символы к технике плоскости, как её провидели первые кубисты, сделать своё произведение микрокосмом по образу макрокосма, используя космические законы; так он создаст новую форму, свойственную будущему циклу, но он не должен забывать, что, для того чтобы в полной мере воспользоваться озарением, которое составляет традиционный путь, он должен постоянно иметь в уме универсальный дух, и что на такой высоте индивидуальности уже не в счёт».

Поиск

Если вы хотите стать патроном, чтобы
перевод этого текста появился в корпусе раньше —
свяжитесь с редактором по почте
или через Telegram.

Предложить правку