Минский корпус Рене Генона

Глава III At-tawḥīd1

Доктрина единого, то есть утверждение, что Принципом всего существования по сути является Одно, есть общая фундаментальная точка всех ортодоксальных доктрин, и мы можем даже сказать, что именно в этой точке их тождество проявляется особенно чётко, переходя даже в само выражение вовне. Действительно, когда речь идёт о едином, всякое разнообразие стирается, и только при погружении в множественность, появляются различия форм, тогда и сами способы выражения становятся множественными, как и то, к чему они относятся, и подверженными бесчисленным вариациям ради адаптации к обстоятельствам времени и места. Но «учение о едином единственно» (согласно арабской формуле at-tawḥīdu wāḥid), то есть оно повсюду и всегда одно и то же, неизменное как Принцип, независимое от множественности и изменчивости, которые могут представлять собой только приложения случайного порядка.

И можем ли мы также сказать, что, вопреки расхожему мнению, реально «политеистическая» доктрина, то есть такая, которая допускала бы абсолютную и несводимую множественность принципов, не существовала никогда и нигде. Этот «плюрализм» возможен только как отклонение, происходящее из невежества и непонимания массами, их тенденцией привязываться исключительно только к множественности проявления: «идолопоклонство» во всех его формах, рождающееся от смешения символа самого по себе с тем, что он предназначен выражать, и персонификация божественных атрибутов, рассматриваемых как если бы они были независимыми существами, – это есть единственно возможное происхождение фактического «политеизма». Кроме того, эта тенденция усиливается по мере развертывания некоторого цикла проявления, поскольку само развертывание является нисхождением в множественность, а также вследствие духовного помрачения, которым оно неизбежно сопровождается. Вот почему самые новые традиционные формы таковы, что они должны самым явным образом утверждать существание единого. И действительно, это утверждение выражено как нигде более эксплицитно и с такой настойчивостью, как в исламе, в котором оно, кажется даже, если так можно сказать, вобрало в себя всякое другое утверждение.

Различие в этом отношении между традиционными доктринами таково, как мы только что указали: утверждение единого есть повсюду, но изначально оно не имело нужды быть даже специально сформулированным, чтобы быть предъявленным как самая очевидная из всех истин, так как люди тогда были слишком близко к Принципу, чтобы не признавать его или терять его из виду. Теперь же напротив, можно сказать, что большинство их них, целиком погруженных в множественность, и утративших интуитивное познание истин высшего порядка, только с трудом достигают понимания единого. Вот почему мало по малу становится необходимым по ходу истории земного человечества формулировать это утверждение единого в несколько приемов и все более и более чётко, мы даже можем сказать, более и более энергично.

Если мы рассмотрим современное состояние вещей, мы увидим, что это утверждение является чем-то более развитым в некоторых традиционных формах, что оно даже иногда конституирует как бы эзотерическую сторону, беря это выражение в самом широком смысле, тогда как в других традиционных формах оно появляется перед всеми взорами так ярко, что, кажется, затмевает все остальное, хотя и здесь, конечно, тоже есть и другие аспекты учения, но по отношению к этой идее они вторичны. Таков случай ислама, даже эзотерического; эзотеризм здесь предназначен только для того, чтобы объяснить и развить всё то, что содержится в этом утверждении и все следующие из него следствия, и если его реализуют в терминах, часто тождественных тем, которые мы встречаем в других традициях, таких как веданта и даосизм, то этому ничуть не стоит удивляться, как и видеть в этом результат заимствований, весьма сомнительных с исторической точки зрения. Так есть только потому, что истина одна, и потому, в этом порядке Принципа, как мы уже вначале сказали, единство необходимым образом обнаруживается даже в средствах выражения.

С другой стороны, стоит ещё заметить относительно текущего положения вещей, что западным, а ещё точнее, северным, народам, кажется, наиболее трудно понять доктрину единства, при том, что одновременно они более чем другие озабочены изменением и множественностью. Эти вещи, очевидно, связаны между собой, и нет ли здесь чего-то, что, по крайней мере, отчасти, зависит от условий существования этих народов: мы имеем в виду вопрос темперамента, но также и вопрос климата (первый из них, по крайней мере, в определённой степени, находится в зависимости от второго). В самом деле: в северных краях, где солнечный свет слаб, где часто пасмурно, вещи представляются, так сказать, имеющими одинаковое значение, – и в этом свете попросту утверждается их индивидуальное существование, за которым как будто ничего нет; так, даже в повседневной жизни, люди, поистине, видят только множественность. Совсем другое дело в странах, где солнце, посредством своего интенсивного излучения, впитывает, так сказать, все вещи в самого себя, заставляя их испариться перед ним, как множественность исчезает пред единым, не так, чтобы она прекратила существовать своим собственным способом, но потому что это существование, строго говоря, есть ничто перед лицом Принципа. Таким образом, единство становится в некотором роде чувствуемым: это солнечное полыхание – это сверкание глаза Шивы, которое превращает все проявление в пепел. Солнце здесь предстает исключительно как символ единственного Принципа (allahu ahad), который есть необходимое бытие, Он один только достаточен для самого Себя в Своей абсолютной полноте (allahu es-samad), и от которого полностью зависит существование и пребывание всех вещей, вне него являющихся только лишь небытием.

«Монотеизм», если можно использовать это слово чтобы перевести at-tawḥīd, хотя оно несколько сужает его значение, заставляя думать почти неизбежно о религиозной точке зрения, обладает, скажем мы, сущностно «солярным» характером. Нигде он не является столь «ощутимым», как в пустыне, где разнообразие вещей сведено к минимуму, и где, при этом, миражи заставляют появиться все иллюзорное в проявленном мире. Там, солнечное излучение производит вещи и в свою очередь разрушает их; или, скорее, так как это было бы неточно сказать, что оно их разрушает, оно их трансформирует и поглощает их после того, как они были проявлены. Вряд ли найдется более верный образ единства, распространяющего себя во множественность, не переставая при этом быть самим собой, не затронутым ею, – и затем вбирающего в себя эту множественность, никогда в действительности из него и не выходившую, так как ничто не может оказаться вне Принципа, к которому нельзя ничего прибавить и у которого невозможно ничего отнять, поскольку Он есть неделимая тотальность единого бытия. В интенсивном солнечном свете стран Востока, достаточно просто видеть, чтобы понять эти вещи, чтобы непосредственно схватить глубокую истину. При свете дня в странах Востока достаточно просто обладать зрением, чтобы понять природу этих вещей, чтобы немедленно схватить их глубокую истинность; и в особенности, кажется, невозможно не постичь их таким образом в пустыне, где солнце выводит на небесах божественные Имена огненными буквами.

Джабаль Сайидна Муса, 23 шавваля 1348 г. х. Миср, Сайидна аль-Хусейн, 10 мухаррама 1349 г. х. (годовщина битвы при Кербеле).

  1. 1. Le Voile d’Isis, июль 1930, стр. 512-516.⁠ 

Поиск

Если вы хотите стать патроном, чтобы
перевод этого текста появился в корпусе раньше —
свяжитесь с редактором по почте
или через Telegram.

Предложить правку