Минский корпус Рене Генона

1945-1946

В июне-июле 1941 года журнал Les Cahiers du Sud [«Заметки с юга»] опубликовал объемный специальный выпуск под названием Mélanges sur l’Inde[«Сборник из Индии»]; само по себе это название, возможно, не очень удачное, но следует признать, что оно достаточно точно передает характер содержания, которое действительно очень «смешанное» [mélanges – букв. «смесь»]; впрочем, так почти неизбежно происходит в «открытом» журнале, которому не хватает единства доктринального направления. Сама «презентация» немного страдает от этого «эклектизма»; что касается нас, мы должны сказать, что, несмотря на лестный отзыв о нас, кажется, здесь есть некоторое непонимание той точки зрения, которую мы занимаем, и мы не очень польщены тем, что наше имя ставят рядом с именами некоторых других представителей различных, но очень западных «точек зрения», которые, конечно, не имеют с нашей ничего общего! Вступительная статья Le Message de l’Inde [«Послание Индии»] за авторством г-на Жака Масуи, несомненно, свидетельствует о его добрых намерениях, однако впечатление от неё остается несколько сбивчивым, как если бы автор пытался объединить различные точки зрения, которые довольно трудно совместить. Большинство переводов и ряд статей принадлежат г-ну Жану Герберу и его обычным коллегам; поскольку рассматриваемые в них темы в значительной степени повторяются в его недавних публикациях, о которых мы, как мы думаем, сможем вскоре поговорить, мы не будем подробно их рассматривать здесь. Среди других статей Inde et Occident [Индия и Запад], под авторством Сатьянараяны, представляет собой очень справедливую оценку современной западной цивилизации и того неприятного влияния, который она производит на восточных людей, впервые вступающих с ней в контакт. Длинный текст Aperçu du développement religieux et philosophique de l’Inde brâhmanique [«Заметка о развитии религий и философии брахманической Индии»], подписанный только инициалами Г. Б., по сути, как можно было бы предположить из самого названия, является своего рода резюме востоковедческих концепций в том, что они наиболее противоречат традиционному духу индуизма. В Les «Mystères» du Yoga [«Тайны йоги»] Свами Павитрананда совершенно прав, возражая против более или менее экстравагантных фантазий любителей «сил» и «феноменов», но не в том, что он хочет заменить их взглядами, которые слишком «просты» для современного человека; а в Les fondements philosophiques du Yoga [Философские основания йоги] профессор Акшая Кумар Банерджи придерживается слишком «философской» точки зрения, чтобы действительно объяснить вещи, которые на самом деле относятся к совершенно другому порядку; во всем этом полностью упускается из виду чисто инициатический характер йоги, который, тем не менее, составляет её суть. Мы гораздо больше предпочитаем в той конкретной области, в которой она находится, исследование г-на Рене Домаля под названием Pour approcher l’art poétique hindou [Приближение к индусскому поэтическому искусству], в котором кратко, но ясно изложены общие принципы этого искусства. Статья La science d’aujourd’hui et la pensée traditionnelle de l’Inde [Современная наука и традиционная индийская мысль] г-н Ф. Ле Лионне действительно очень кратка и слаба, и, безусловно, по этому поводу можно было бы сказать ещё многое другое. С другой стороны, статья г-на Эмиля Дерменгема L’Inde et l’Islam [Индия и ислам] очень интересна, и стоит только пожалеть, что рамки, в которые автор поместил свою работу, не позволили ему развить некоторые из содержащихся в ней соображений так, как они того заслуживали. С Réflexions sur la mentalité indienne dans ses rapports avec la nôtre [Размышления об индийском менталитете в его отношении к нашему] г-на Жана Гренье мы возвращаемся, по крайней мере в значительной своей части, к общепринятым мнениям востоковедов. Ближе к концу тома, под названием Au seuil de l’Inde [На пороге Индии], г-н Бенджамин Фондан начинает с того, что совершенно справедливо протестует против невежества, которое проявляют более или менее «официальные» историки философии в отношении многих древних учений Запада, и именно представляющих наибольший интерес, что, однако, можно было бы извинить, на наш взгляд, отметив, что эти учения действительно выходят за рамки философии, по крайней мере в том виде, в каком её понимают сегодня, так что они не должны фигурировать в истории философии; к сожалению, всё это делается только для того, чтобы утверждать, что, вопреки мнению других авторов, Западу нечему завидовать Индии в интеллектуальном плане, как будто в нынешнем состоянии вещей вечно живая традиция может сравниться с традициями, давно умершими и, по признанию самого автора, почти полностью забытыми нынешними западными людьми!

Zalmoxis, журнал по изучению религии под руководством г-на Мирчи Элиаде, выпустил два номера, или, скорее, два тома, датированные 1938 и 1939 годами, но на самом деле опубликованные несколько позже. Том I содержит исследование г-на А. К. Кумарасвами The Philosophy of Mediaeval and Oriental Arts [Философия средневекового и восточного искусства], о котором мы говорили в своё время (номер за июнь 1939 года), и там сказано всё, что мы хотели сказать об этой публикации.

– В том же томе М. Раффаэле Петтаццони изучает Тело, усеянное глазами, то есть довольно многочисленные примеры божеств или мифических персонажей, изображенных с множеством глаз, относящиеся к различным традициям. Он справедливо признаёт, что этот символизм связан с «идеей вездесущности и всеведения Бога»; однако, похоже, в конечном итоге он видит в этом лишь изображение «ночного неба», где глаза отождествляются со звездами; но тогда, даже допуская это объяснение, всё равно остаётся вопрос, что символизирует само «ночное небо»... Сразу добавим, чтобы не возвращаться к этой теме, что в томе II примечание г-на Кумарасвами прекрасно расставляет все точки над i: он прежде всего отмечает, что божественные формы, о которых идёт речь, суть «солнечные», что указывает соответствие глаз лучам Солнца, «с точки зрения нашей множественности Солнце находится в центре космической сферы, к границам которой его бесчисленные лучи простираются во всех направлениях», и «именно с помощью этих лучей оно познаёт выраженные формы, к которым они простираются», что позволяет уподобить их множеству глаз; также не следует забывать, что «это единое существо имеет множество глаз, число которых зависит от нашей точки зрения, а не от самого существа». Г-н Кумарасвами также отмечает довольно странную ошибку, из-за которой в одном месте Талмуда Вавилонского Ангела Смерти приняли за Сатану; это две совершенно разные «сущности».

– В статье Культ знамени у скифов и в Индии г-н Дж. Пшилуски отмечает, что некоторые колонны, которые «вероятно, были связаны с космической осью», иногда получали «название dhvaja, которое обычно обозначает подвижное знамя»; но, что довольно удивительно, даже после этого наблюдения, он, похоже, не понимает ясно, что древко любого знамени на самом деле, как и колонна (и особенно отдельно стоящая колонна), является осевым символом. Что касается вопроса о «неподвижных знамёнах» и «подвижных знамёнах», то он нам представляется в общем довольно ясным: неподвижное знамя, обычно воздвигнутое возле храма и достаточно высокое, чтобы «возвышаться над ним как минарет», было мачтой, совершенно сопоставимой с мачтой ступы (и мы могли бы также сказать, что мачтой колесницы или корабля, поскольку символизм во всех случаях одинаков); перемещаемое знамя (древком которого чаще всего было копье, ещё один хорошо известный осевой символ) было в конечном счете всего лишь «заменой» неподвижного знамени, предназначенной для сопровождения армий в походе, что, очевидно, не лишало его характера символа «космической оси» больше, чем перемещение святилища, также перемещаемого и следующего за странствиями кочевого народа, как в случае со Скинией евреев, не лишало это святилище его характера образа «Центра мира».

– Отметим статью господина Карла Хенце о культе медведя и тигра и таоте, не останавливаясь на ней подробно, поскольку мы намерены вскоре вернуться к вопросу о символизме таоте и других подобных изображений.

– В работе Buddha and The Sun God [Будда и Бог Солнца] господина Бенджамина Роуленда, посвященной картине, найденной в Афганистане, подчеркивается «солнечный» характер Будды, особенно заметный в иконографии, как показал господин Кумарасвами в различных работах. Интересно отметить, что в некоторых сериях сцен из жизни Будды место рождения занимает изображение Сурьи и его колесницы, что, очевидно, отсылает к идее аватара.

– Статья господина Мирчи Элиаде под названием Metallurgy, Magic and Alchemy [Металлургия, магия и алхимия] представляет собой лишь сборник фактов различного рода, относящихся к указанным в названии темам, не модержащий никакого чёткого вывода: некоторые из этих фактов, касающихся кузнецов, могли бы служить «иллюстрацией» к тому, что мы написали о металлургии в нашей недавней книге («Царство количества и знамения времени», гл. XXII). Мы должны отметить поистине необычайную ошибку, которая, как представляется, принадлежит Р. Эйслеру и которая может бросить некоторую тень на ценность его работ: Кааба принимается за название «чёрного камня», что не имеет никакого смысла, поскольку этот камень вовсе не является кубическим; кубической формой обладает сооружение, в одном из углов которого он закреплен, и оно называется Каабой, поскольку имеет форму куба; и вдобавок этот так называемый «камень Каабы» затем становится «богиней Каабой», которой, безусловно, никогда не существовало! Впрочем, нетрудно догадаться, о чём идёт речь, поскольку в связи с этим цитируется работа Р. Эйслера под названием Куба-Кибела; к сожалению, это столь же причудливое сближение, как и те, которые мы встречали в другом месте той же Кибелы с «Каббалой» и с «кобылой» [cavale]; этимологически Кибела, как и Парвати в Индии, не что иное, как «богиня горы»; и мы добавим, что в символизме гора всегда представлена в конической, а не в кубической форме, или, если хотите, в вертикальной проекции, как треугольник, а не как квадрат.

– Господин Жан Коман посвящает длинную статью Орфею, цивилизовавшему человечество (мы бы скорее сказали, определённую часть человечества), но ему удается дать лишь весьма «ослабленное» представление об этом, и он не решает ни одного действительно важного вопроса; даже в тех отрывках, где упоминаются мистерии и посвящение (ведь их нужно было упомянуть, несмотря ни на что), не проливается ни малейшего света на глубокий смысл орфизма. Любопытно, что автор, говоря о «примитивных людях», цивилизованных Орфеем, похоже, нисколько не подозревает, что эти более или менее дикие люди (и, возможно, всё же есть некоторое преувеличение в том, чтобы делать из них «каннибалов»), далеко не являясь «примитивными», на самом деле уже принадлежали к «железному веку».

– Мы не будем подробно останавливаться на некоторых «фольклорных» статьях, содержащихся в этом и последующих томах, которые носят лишь чисто документальный характер и частный интерес.

Том II журнала Zalmoxis начинается с исследования М. Кумарасвами о Svayamāṭṛṇṇā: Janua Cœli, о котором мы более подробно поговорим в другом месте. Затем следуют две статьи о гетском боге Залмоксисе, имя которого и дало название журналу: в первой из них г-н Карл Клемен, похоже, хочет видеть в нём прежде всего «бога растительности», в соответствии с «натуралистическими» концепциями, вошедшими в моду благодаря Фрэзеру. Во второй статье М. Жан Коман рассматривает вопрос о том, является ли он действительно богом или «пророком», и склоняется к выводу, что Залмоксис был сначала человеком и был «обожествлен» только впоследствии, что нам кажется некоторым искажением реальности: на самом деле нет ничего удивительного в том, что «пророк», или, точнее, верховный правитель, который был одновременно «царём и первосвященником» до разделения двух властей, получил имя принципа (обозначенного, согласно наиболее правдоподобной этимологии, как «Господин людей», что можно было бы сопоставить, как божественное имя, с идентичным выражением в последней суре Корана), представителем которого он был и который он в некотором смысле «воплощал» в человеческом мире; это имя, применённое таким образом вторично к человеку, было, следовательно, именем функции, а не личности, и именно это объясняет, что мог быть не один человек, а целая череда людей, носящих имя Залмоксис. Г-н Мирча Элиаде рассматривает, в контексте публикации г-на Н. Картожана, Народные произведения в румынской литературе; здесь есть некоторые размышления о происхождении фольклора, которые в своей основе не лишены справедливости, хотя способ их выражения не свободен от нареканий: говорить о «секуляризации» «фантастического» кажется довольно странным, но когда добавляют, что эта «секуляризация» есть «деградация», мы понимаем, что речь идёт о вырождении, вызванном «вульгаризацией» чего-то, что первоначально относилось к совсем иному порядку, что, хотя и не совсем точно, по крайней мере соответствует истине (при всех оговорках в отношении названного «фантастическим», что, по правде говоря, кажется таковым только из-за непонимания его символического значения). То, что действительно поразительно для любого, кто обладает некоторыми традиционными представлениями, это обвинение в «инфантилизме» таких легенд, как о «Древе Креста», которую мы здесь приводим, потому что её довольно прозрачный символизм, как нам кажется, может заинтересовать наших читателей: «После того как Адам был похоронен с короной на голове, из короны выросло дерево, высокое и чудесное, ствол которого разделился на три большие ветви. Они соединились, чтобы разойтись и снова соединиться, и так далее до семи раз. Из древесины этого дерева был сделан крест, на котором был распят Спаситель». Не находим ли мы ясно в описании роста этого таинственного дерева (которое, разумеется, по своей сути «осевое») три главных нади и семь чакр индусской традиции?

– Также от г-на Мирчи Элиаде, Notes sur le symbolisme aquatique [«Заметки о водном символизме»], которые, похоже, являются лишь началом, поскольку в них говорится только о раковинах и жемчужинах и их ритуальном использовании, основанном на смысле «плодородия» или «фертильности», который им обычно приписывается и который связывают не только с рождением в обычном понимании этого слова, но и со «вторым рождением» в инициатических обрядах и даже в погребальных обрядах с «воскресением» и, следовательно, с бессмертием.

– В Journal of the American Oriental Society (1941) г-н А. К. Кумарасвами изучает смысл санскритского термина līlā, буквально означающего «игра» и применяемого в частности к божественной деятельности: эта концепция далеко не специфична для Индии, и она также очень чётко выражена, например, у Экхарта и Бёме. Платон, хотя и не описывает прямо божественную деятельность как игру, говорит, по крайней мере, что мы являемся «игрушками» Бога, что можно проиллюстрировать движением фигур в шахматной игре, и особенно игрой марионеток (нить, на которой они подвешены и которая приводит их в движение, – это образ sūtrātman, о котором мы говорим в другом месте). Во всех случаях «игра» отличается от «работы» тем, что она является спонтанной деятельностью, которая не вызвана никакой потребностью и не требует никаких усилий, что как нельзя лучше подходит для божественной деятельности; и автор также напоминает в этой связи, что игры изначально носили сакральный и ритуальный характер. Затем он показывает с помощью лингвистических соображений, что символический прототип этой концепции находится в движении огня или света, выраженном глаголом lelāy, с которым связано слово līlā; «игра» пламени или колеблющегося света является подходящим символом проявления Духа.

– В Journal of Philosophy (№ от 24 сентября 1942 года) г-н Кумарасвами возвращается к той же теме в заметке под названием Play and Seriousness [Игра и серьёзность]; Дух или «высшее я» не подвержен влиянию судьбы «колесниц» разного порядка, с помощью которых он проявляется, и это естественным образом влечет за собой, для того, кто это осознает, бескорыстие или отрешенность по отношению к действию и его плодам в том смысле, в котором это понимает Бхагавад-Гита; но если это бескорыстие приводит нас к тому, что мы рассматриваем жизнь как игру, было бы ошибкой противопоставлять это отношение «серьёзности», которая характеризует работу. В игре ничего нельзя выиграть, кроме «удовольствия, совершенствующего действие», а также понимания того, что на самом деле представляет собой собственно ритуал; но это не значит, что мы должны играть беззаботно, что соответствовало бы только профанной и ненормальной точке зрения современных людей, которые считают игры сами по себе незначительными. Мы играем роль, определяемую нашей собственной природой, и наша единственная забота – хорошо её играть, не заботясь о результате; божественная деятельность называется «игрой», потому что она не может иметь целью какую-либо пользу, и в том же смысле наша жизнь также может осуществиться как игра; но на этом уровне «игра» и «работа» больше никак не могут быть отделены друг от друга.

– В этом же журнале мы также отметим статью под названием The Postulate of an Impoverished Reality [Постулат обнищавшей реальности] за авторством Иределла Дженкинса, в которой содержатся взгляды, довольно примечательно совпадающие с изложенными нами: постулат, доминирующий в современном сознании, – это постулат предполагаемой «простоты» природы, который соответствует картезианской концепции «ясных и отчетливых» идей; и который, кстати, является общим для рационалистов и эмпириков; «обнищание реальности», которое является его следствием, – это сведение всех вещей к количественной точке зрения. Этот постулат прежде всего подразумевает отрицание области существования, отличной от области становления: для тех, кто его признаёт, физический мир является полным и самодостаточным целым, откуда и происходит механистическая и материалистическая концепция природы, а также отрицание всякой конечной цели. Навязываясь общему менталитету, эта концепция привела к установлению настоящего фактического материализма, даже среди тех, кто всё ещё теоретически признает существование чего-то иного порядка, но на практике считает его непознаваемым и, следовательно, незначительным; автор не забывает указать на роль внушения в распространении такого состояния ума, хотя, возможно, он не идёт в этом направлении достаточно далеко, поскольку, похоже, не задается вопросом, не были ли те, кто пропагандировал и «популяризировал» эту узко ограниченную концепцию реальности, и чью добросовестность он, кстати, не ставит под сомнение, сами подвержены внушению, прежде чем внушать её другим, в свою очередь: настоящие «архитекторы современной мысли», без сомнения, не те, кто таким образом проявляет себя вовне... Как бы то ни было, дело дошло до такой степени, что сам опыт признается действительным только в той мере, в какой он согласуется с постулатом «обнищавшей реальности», в котором, безусловно, очень справедливо видеть главную причину неспособности современной мысли дать истинное объяснение чему бы то ни было. Добавим, что, если бы мы не ограничивались только философской областью, можно было бы обнаружить ещё много других применений того же постулата, которые подтвердили и укрепили бы этот вывод; в самом деле, разве это «обнищание», которое стремится лишить все вещи их значения, не является, в сущности и прежде всего, тем, что по существу характеризует саму светскую точку зрения во всей её совокупности?

– В журнале Asia and the Americas (№ за март 1943 года) статья г-на Кумарасвами под названием Am I my Brother’s Keeper [Разве я сторож брату моему?] представляет собой отличную критику того, как современные представители Запада пытаются навязать всем то, что они называют «цивилизацией». Он энергично осуждает, приводя в качестве поддержки множество совпадающих мнений, пагубные последствия этой «вестернизации», которая становится всё более всеобъемлющей и стремится только разрушить всё имеющее действительно качественную ценность, заменив это соответствующим её собственному исключительно количественному и материальному «идеалу», так что её вполне можно охарактеризовать как настоящее «умерщвление». Конечно же, не посредством какой-либо «пропаганды», направленной на внешнее единообразие, можно когда-либо добиться реального сближения между народами, и в особенности между Востоком и Западом, скорее наоборот; только путём согласия в принципах, а именно принципов, которых, с любой точки зрения, полностью отсутствуют в современной западной цивилизации.

– В том же журнале (№ за февраль 1944 года) г-н Кумарасвами под заголовком The Bugbear of Literacy [Жупел грамотности] более подробно рассматривает аспект западного прозелитизма, который, исходя из предрассудка, согласно которому «культура» прежде всего заключается в умении читать и писать, стремится навязать самым разным народам определенный вид элементарного и однообразного образования, который не может иметь для них никакой ценности, потому что он на самом деле тесно связан с особыми условиями количественной цивилизации современного Запада. Это ещё один способ уничтожить цивилизации, которые основаны на совершенно других принципах, более или менее быстро уничтожив всё, что всегда передавалось устно, то есть, по сути, всё, что составляет их сущность. Вовсе не способствуя реальному и сколько-нибудь глубокому пониманию какой-либо истины, европейское «образование» создает только людей, совершенно несведущих в собственных традициях (а в своей основе именно против традиции во всех её формах обязательно направлено любое специфически современное начинание такого рода); поэтому во многих случаях только у «неграмотных» людей или тех, кого западные и «озападненные» люди считают таковыми, ещё можно найти истинную «культуру» (если это слово ещё можно употреблять в ином смысле кроме общепринятого и профанного) того или иного народа... пока не стало слишком поздно и западное вторжение окончательно всё не испортило. Автор проводит интересную параллель между реальным значением устной передачи и платоновским учением о «воспоминании»; он также показывает на соответствующих примерах, насколько от современных людей ускользает символическая и универсальная ценность традиционного языка и насколько чуждым традиции является их «литературный» взгляд, который сводит «фигуры мысли» к простым «фигурам речи».

– В New Indian Antiquary (№ за декабрь 1939 года), под заголовком The Reinterpretation of Buddhism [Переосмысление буддизма], г-н А. К. Кумарасвами рассматривает некоторые основные моменты, в которых необходимо исправить концепцию, сложившуюся на сегодня о буддизме, который на самом деле столь восхищал Европу лишь потому, что был очень неправильно понят. Г-жа Рис Дэвидс внесла свой вклад в это исправление своими недавними книгами, особенно в том, что касается интерпретации анатты, которая никоим образом не подразумевает отрицания Атмана, как часто утверждалось, но которую можно действительно понять только через различие между «Большим Атманом» и «малым Атманом», то есть, в общем, между «высшим я» и «я» (какие бы термины ни были предпочтительнее для их обозначения в западных языках, следует избегать термина «душа», поскольку он порождает бесчисленные недоразумения); и в отношении второго отрицается обладание существенной и постоянной реальностью. Когда говорят об индивидуальности, рассматриваемой как в её психической, так и телесной части, что «это не есть высшее я», само это предполагает, что есть «высшее я», являющееся истинным и духовным существом, полностью отличным и независимым от этого соединения, которое служит ему лишь временной «колесницей» и не является одним из его составных элементов; и в этом, в своей основе, буддизм ничем не отличается от брахманизма. Следовательно, состояние архата, который освободился от «я» или «малого атмана», никоим образом не может рассматриваться как «уничтожение» (что, кстати, само по себе совершенно немыслимо); он перестал быть «кем-то», но тем самым он «существует» просто и ясно; правда, он «нигде» (и здесь г-жа Рис Дэвидс, похоже, ошиблась в смысле, в котором это нужно понимать), но потому, что «высшее я» явно не может быть подчинено пространству, а также количеству или любому другому особому условию существования. Другим важным следствием является то, что ни в буддизме, ни в брахманизме не может быть места для «так называемого перевоплощения»: «я», будучи преходящим и непостоянным, перестает существовать в результате растворения конгломерата, которым оно и является, и тогда не остаётся ничего, что могло бы реально «перевоплотиться»; только «Дух» можно рассматривать как «переходящий» или переходящий из одного «жилища» в другое, но именно потому, что он сам по себе по существу независим от любой индивидуальности и любого случайного состояния. – Это исследование завершается рассмотрением смысла слова bhū, в отношении которого г-жа Рис Дэвидс слишком однозначно настаивала на идее «становления», хотя она на самом деле часто в нем содержится, и слова jhāna (на санскрите dhyāna), которое является не «медитацией», а «созерцанием», и, будучи сущностно активным состоянием, не имеет ничего общего с каким-либо «мистическим опытом».

New Indian Antiquary (№ за апрель 1940 года) опубликовал важное исследование А. Кумарасвами под названием Ākiṃcaṇṇa: Self-Naughting, которое также относится к смежной теме вопроса анатты и рассматривается в основном с точки зрения параллелизма, существующего в этом отношении между буддийским и христианским учениями. У человека есть два атмана в том смысле, который был указан выше: один рациональный и смертный, другой духовный и никоим образом не обусловленный временем или пространством; именно первый должен быть «уничтожен» или, говоря иначе, от него человек должен освободиться благодаря самому знанию своей истинной природы. Наше реальное существо никоим образом не вовлечено в операции дискурсивного мышления и эмпирического познания (с помощью которых философия обычно хочет доказать обоснованность нашего сознания существования, что по сути своей антиметафизично); и только «дух», отличный от тела и души, то есть от всего феноменального и формального, традиция признает абсолютной свободой, которая, осуществляясь по отношению ко времени и к пространству, обязательно подразумевает бессмертие. Мы не можем резюмировать многочисленные цитаты, устанавливающие как можно более чётко, что это учение является как христианским, так и буддийским (можно сказать, что на самом деле оно универсально), ни тексты, более конкретно уточняющие концепцию акимчанны в её буддийской форме; отметим только, что анонимность рассматривается как существенный аспект акимчанны, что напрямую связано изложенным нами («Царство количества и знамения времени», гл. IX, где мы, кстати, упомянули настоящую статью) о высшем смысле анонимности и её роли в традиционных цивилизациях.

– В июньском номере New Indian Antiquary за 1943 год тот же автор в статье об ūnātirikta и atyarichyata показывает, изучая значение этих терминов и их употребление в ведических текстах, что Праджапати, как Создатель и Хранитель проявленных существ, должен рассматриваться как «сизигия соединённых принципов, мужского и женского», которые символически представлены как «полнота» и «пустота» и которые также соотносятся с Солнцем и Луной. Это связано, в частности, с символизмом «полного сосуда» или «рога изобилия», одной из форм которого является Грааль, «солнечный» характер которого особенно ярко проявляется в индусском ритуале.

– В ноябрьском номере Review of Religion за 1941 год М. Кумарасвами посвящает заметку The «E» at Delphi [Буква «E» в Дельфах], которую он объясняет в связи с обрядами инициации и с вопросом «кто ты?», задаваемым тому, кто предстаёт перед «солнечными вратами». «Познай самого себя» (γνῶθι σεαυτόν) следует толковать в этом отношении как косвенное выражение этого вопроса, задаваемого Аполлоном или «солнечным» богом, а E, эквивалентное ei согласно Плутарху, даёт ответ в загадочной форме: «есть Ты», то есть: «То, что есть Ты (Солнце), есть я»; никакой другой истинный ответ не мог быть дан тем, кто, как сказано в Джайминия-упанишада-брахмане (I.6.1), «способен соединиться с Солнцем».

– В том же журнале (номер от января 1942 года) в статье под названием Eastern Religions and Western Thought [Восточные религии и Западная мысль] г-н Кумарасвами, говоря о томе, опубликованном сэром С. Радхакришнаном, подчёркивает соответствия между всеми формами традиции, восточными или западными, которые таковы, что тексты любого «диалекта языка духа» могут использоваться для объяснения и прояснения текстов другого, независимо от времени и места. В то же время он также показывает на конкретных примерах, что сэр С. Радхакришнан, к сожалению, «по воспитанию или по темпераменту, имеет гораздо более европейский, чем индийский склад ума», доходя до того, что безоговорочно принимает современную идею «прогресса» со всеми её последствиями и хочет объяснять такие вещи, как организация каст, не индусским учением, а современными «социологическими» теориями. Не следует забывать, что принципиальное отличие Востока от современного Запада заключается в том, что Восток по-прежнему сознательно сохраняет метафизические основы жизни, в то время как современный Запад не знает традиционной метафизики (которую он путает с «философией», как это делает сам Радхакришнан) и в то же время является активно и сознательно антитрадиционным.

– В том же журнале (выпуск от ноября 1942 г.) статья г-на Кумарасвами On Being in One’s Right Mind [Об уме, пребывающем в правильном состоянии] также представляет собой объяснение истинного смысла греческого термина μετάνοια, который обычно и совершенно неудовлетворительно переводится как «раскаяние», а на самом деле выражает изменение νοῦς, то есть интеллектуальное преображение. В сущности, это также изначальный смысл слова «обращение», которое подразумевает своего рода «возвращение», выходящий далеко за рамки чисто «моральной» сферы, в которой его почти исключительно рассматривают в последнее время; метанойя – это трансформация всего существа, переход «от человеческого мышления к божественному пониманию». Все традиционные учения показывают, что «ум» в человеке двояк, в зависимости от того, рассматривается ли он как обращенный к чувственным вещам, что обычно и понимается в индивидуальном смысле под умом, или же он переносится в высший смысл, где он отождествляется с гегемоном Платона или с антарйами индусской традиции; метанойя есть собственно сознательный переход от одного к другому, из чего в некотором роде рождается «новый человек»; и понятие и необходимость этой метанойи единодушно утверждаются всеми традициями, хотя и в различных, но сущностно эквивалентных формулировках.

– В Harvard Journal of Asiatic Studies (выпуск от февраля 1942 г.) г-н А. К. Кумарасвами опубликовал важное исследование Ātmayajña: Self-Sacrifice, главная идея которого, подтвержденная многочисленными ссылками на традиционные тексты, заключается, как можно было уже понять из цитат, приведённых в других местах, в том, что любое жертвоприношение на самом деле является «самопожертвованием» путём отождествления приносящего жертву с жертвой или приношением. С другой стороны, поскольку жертвоприношение является ритуальным актом в высшем смысле, остальные ритуалы участвуют в его природе и в некотором роде интегрируются в него, так что именно оно обязательно определяет всю структуру традиционного общества, где все явления могут быть рассмотрены как составляющее истинное непрерывное жертвоприношение. В этой жертвоприносительной интерпретации жизни действия, имеющие по существу символический характер, должны рассматриваться как опоры созерцания (dhiyālamba), что предполагает, что всякая практика подразумевает и включает в себя соответствующую теорию. Невозможно пересказать всё, что говорится по этому поводу об Агнихотре, о Соме, об «убийстве Дракона» (символизирующем господство «я» над «высшим я»), о значении некоторых важных специальных терминов, о «фольклорном» сохранении традиционных обрядов и о многих других вопросах. Мы ограничимся воспроизведением нескольких отрывков, относящихся более конкретно к традиционному пониманию действия: «Действия всех видов сводятся к их парадигмам или архетипам и тем самым относятся к Тому, от чего происходит всякое действие; когда понятие “это я являюсь деятелем” преодолено и действия больше не являются “нашими”, когда мы больше не являемся “кем-то”, тогда то, что делается, не может повлиять на нашу сущность больше, чем оно влияет на сущность Того, чьими органами мы являемся; только в этом смысле, а не в тщетных попытках ничего не делать, можно разорвать причинную цепь судьбы... Если жертвоприношение в конечном итоге является внутренним действием, это не подразумевает никакого умаления физических действий, которые являются опорами созерцания. Приоритет созерцательной жизни не уничтожает реальную ценность активной жизни, так же как в искусстве первенство свободного и воображаемого actus primus не отменяет полезности ручного actus secundus... Правда, как утверждает веданта, ни одно средство не способно привести человека к его конечной цели, но никогда не следует забывать, что средства являются подготовкой к этой цели».

– В том же журнале (выпуск от августа 1944 г.) исследование Доны Луизы Кумарасвами The Perilous Bridge of Welfare [Опасный мост благосостояния] относится, как следует из названия, к символизму моста, который в той или иной форме встречается во всех традициях. Пока мы просто упомянем об этом, не останавливаясь подробнее, поскольку, намереваясь посвятить этой теме отдельную статью, мы тем самым получим возможность вернуться к ней более подробно.

– Журнал Journal of the American Oriental Society (приложение к выпуску за апрель-июнь 1944 г.) опубликовал два исследования г-на Кумарасвами, первое из которых озаглавлено: Recollection, Indian and Platonic [Воспоминание, индийское и платоническое]; речь идёт о платоническом «воспоминании» и его эквиваленте в индусской и буддийской традициях. Это учение, согласно которому то, что мы называем «образованием», на самом деле является «воспоминанием», подразумевает, что наше «знание» есть не что иное, как участие во всеведении имманентного духовного принципа, подобно тому, как всё прекрасное таково благодаря участию в Красоте, и что всякое существо есть участие в чистом Существовании. Это всеведение соотносится с вневременным всеприсутствием; следовательно, не может быть и речи о «предвидении» будущего как такового, посредством которого наша судьба была бы произвольно определена, и именно из этого ложного представления проистекают все недоразумения по этому поводу. Здесь нет большего знания о будущем, чем о прошлом, но есть только знание о «сейчас»; опыт длительности несовместим со всеведением, и именно поэтому эмпирическое «я» неспособно к нему. При этом, в той мере, в какой мы способны отождествить себя со всеведущим «высшим я», мы поднимаемся над цепями событий, составляющими судьбу; таким образом, это же учение о познании через участие неразрывно связано с возможностью освобождения от пар противоположностей, частными случаями которых являются прошлое и будущее, «здесь» и «там». Как сказал Николай Кузанский, «стена Рая, где обитает Бог, состоит из этих противоположностей, между которыми проходит узкая тропа, открывающая доступ»; другими словами, наш путь проходит через «сейчас» и «нигде», о которых невозможен никакой эмпирический опыт, но сам факт «воспоминания» заверяет нас в том, что Путь открыт для понимающих Истину.

– Второе исследование On the One and Only Transmigrant [Об одном и единственном трансмигранте] является своего рода объяснением слов Шанкарачарьи о том, что «поистине нет иного трансмигранта (saṃsārī), кроме Ишвары». Процесс обусловленного бытия или становления, в каком бы мире это ни происходило, есть «повторение смертей и рождений»; Освобождение (Мокша) есть собственно освобождение от этого становления. В традиционном учении нет речи о «реинкарнации», если только мы не хотим понимать под этим только передачу элементов индивидуального и временного «я» от отца к его потомкам. Трансмиграция есть совсем иное: когда существо умирает, «высшее я», относящееся к универсальному порядку, переселяется (saṃsarati), то есть продолжает оживлять случайные бытия, формы которых предопределены цепью опосредованных причин. Освобождение предназначено не для нашего «я», а для этого «высшего я», которое никогда не становится «кем-то», то есть оно «наше» для нас только тогда, когда мы больше не являемся собой как индивиды, но осознали тождество, выраженное в формуле упанишад «ты есть Это» (tat tvam asi). Это учение вовсе не является специфически индийским, о чём свидетельствуют многочисленные тексты, принадлежащие к другим традиционным формам; здесь, как и в случае с «воспоминанием», речь идёт об учении, которое действительно является частью универсальной традиции.

– Мы получили несколько номеров журнала France-Orient, издаваемого в Индии, где среди статей, большинство из которых чисто литературные или даже политические, мы с удивлением обнаружили некоторые, опубликованные в рубрике «Восточные письма», имеющие совершенно иной характер. Мы имеем в виду в первую очередь статьи Алена Даниэлу, посвященные наукам и традиционным искусствам Индии, в которых автор, не касаясь напрямую метафизической стороны учения, демонстрирует весьма интересные знания и опирается на подлинно традиционный дух. В статье Dans La science des symboles et les principes de l’art religieux hindou [Наука символов и принципы индуистского религиозного искусства] (октябрьский номер 1944 года) он подчёркивает необходимость «для понимания основ традиционного индусского искусства в первую очередь знать значение символов, которые оно использует»; и это понимание «предполагает глубокое знание законов, управляющих Вселенной». Объяснив, как наука символов «является частью космологической интерпретации ведических текстов», он приводит различные примеры её применения в иконографии, в том числе описание Кали, которая, как он говорит, «является одним из наиболее часто неправильно понимаемых индусских божеств».

– В статье La théorie hindoue de l’expression musicale [Индусская теория музыкального выражения] (декабрьский номер 1944 года) г-н Даниэлу, объяснив техническую несовместимость, существующую между модальной и гармонической музыкой, дает представление об эффектах, которые могут быть достигнуты первой, включая её терапевтическое применение. «Как и все индусские науки, музыкальная наука по сути является применением к миру звуков метафизической теории чисел и их соответствий; индусская музыкальная теория является экспериментальной только в своих ограничениях, никогда в своих принципах». Затем следуют несколько особенно замечательных соображений о «спирали звуков» и теории шрути, а также о принципе соответствий, с помощью которого «индусская наука звуков намного превосходит современную науку». Кстати, автор, похоже, «специализировался» в основном на изучении восточной музыки, поскольку, с другой стороны, объявлено о публикации его работы Introduction à l’étude des gammes musicales [Введение в изучение музыкальных гамм], основанной на тех же традиционных принципах. В статье La danse classique hindoue [Классический индусский танец] (февральский номер 1945 года) кратко изложены принципы этого искусства в соответствии с Натья-шастрой и Абхиная-дарпаной.

L’alphabet sanscrit et la langue universelle [Санскритский алфавит и универсальный язык] (апрель-майский номер 1945 года) – возможно, самая важная из статей г-на Даниэлу, или, по крайней мере, из тех, с которыми мы ознакомились, поскольку она содержит действительно новые данные о Махешвара-сутреА и символическом значении букв санскритского алфавита. Мы не можем даже подумать о том, чтобы пересказать её здесь, и ограничимся тем, что укажем на размышления о проявлении речи, которая «воспроизводит сам процесс универсального проявления», и об «истинном языке», состоящем из «звуков, отношения которых образуют точное представление в вибрационном режиме определённых принципов, определённых космических сущностей, которые, постепенно спускаясь в проявленное, бесконечно делятся на “слова”, точно соответствующие изменчивым формам природного мира»; «этот истинный язык всегда остается эталоном, по которому можно измерять разговорные языки, которые являются его более или менее испорченными формами и которые красивы, понятны только в той мере, в какой они соответствуют принципами исходного языка, который индусы отождествляют с формой “Вечного Знания”, Ведой». Жаль только, что, увлеченный идеей, впрочем, самой по себе очень верной, что одни и те же принципы применимы ко всем языкам, автор счёл возможным в конце своей статьи привести несколько примеров, заимствованных из современных западных языков, некоторые из которых верны по той простой причине, что это слова, действительно имеющие, с этимологической точки зрения, тот же корень, что и соответствующие санскритские слова (чего он, похоже, не заметил), но другие более чем спорны и основаны только на различных смешениях (например, между второстепенными элементами составных слов и их существенной частью). Если мы остерегаться всяких «фантазий», нельзя проявить чрезмерную осторожность, когда речь идёт о применении традиционных принципов к языкам, которые во всех отношениях так далеки от них; но, разумеется, эта оговорка по частному вопросу нисколько не умаляет ценности остальной части этого замечательного исследования.

– В том же выпуске (июнь 1945 года) также была опубликована статья подписанная Шри Ауробиндо, которая вызвала у нас неприятное удивление; мы говорим «подписанная», потому что, пока не поступит другой информации, мы отказываемся верить, что это действительно его статья, и предпочитаем предполагать, что это всего лишь «приписывание» по инициативе какого-то неразумного ученика. На самом деле, эта статья, названная «Общество и духовность», содержит в основном жалкие «прогрессивистские» банальности, и если бы там не было некоторых санскритских терминов, она довольно точно создавала впечатление проповеди какого-то «либерального протестантского» пастора, впитавшего все современные идеи! Но, откровенно говоря, мы уже давно задаемся вопросом, какая именно часть принадлежит самому Шри Ауробиндо во всём, что появляется под его именем.

  1. А. Махешвара-сутры, или Шива-сутры – четырнадцать кратких сутр, перечисляющих звуки санскрита в традиционной группировке. На этих сутрах основана вся грамматика Панини. Согласно традиционным сведениям, эти сутры получил от Шивы Панини после продолжительной аскезы, предпринятой им для овладения знанием речи – прим. пер.⁠ 

Поиск

Если вы хотите стать патроном, чтобы
перевод этого текста появился в корпусе раньше —
свяжитесь с редактором по почте
или через Telegram.

Предложить правку