Глава 7. Язык птиц - Минский корпус Рене Генона

Chapitre VII La Langue des Oiseaux¹

Wa eç-çâffâti çaffan,

Faz-zâjirâti zajran,
Fat-tâliyâti dhikran…
(« Par ceux qui sont rangés en ordre,
Et qui chassent en repoussant,
Et qui récitent l’invocation… »)
(Qorân, XXXVII, 1-3).

Il est souvent question, dans diverses traditions, d’un langage mystérieux appelé « langue des oiseaux » : désignation évidemment symbolique, car l’importance même qui est attribuée à la connaissance de ce langage, comme prérogative d’une haute initiation, ne permet pas de la prendre littéralement. C’est ainsi qu’on dit dans le Qorân : « Et Salomon fut l’héritier de David ; et il dit : Ô hommes ! nous avons été instruit du langage des oiseaux (ullimna mantiqat-tayri) et comblé de toutes choses… » (XXVII, 15.) Ailleurs, on voit des héros vainqueurs du dragon, comme Siegfried dans la légende nordique, comprendre aussitôt le langage des oiseaux ; et ceci permet d’interpréter aisément le symbolisme dont il s’agit. En effet, la victoire sur le dragon a pour conséquence immédiate la conquête de l’immortalité, figurée par quelque objet dont ce dragon défendait l’approche ; et cette conquête de l’immortalité implique essentiellement la réintégration au centre de l’état humain, c’est-à-dire au point où s’établit la communication avec les états supérieurs de l’être. C’est cette communication qui est représentée par la compréhension du langage des oiseaux ; et, en fait, les oiseaux sont pris fréquemment comme symbole des anges, c’est-à-dire précisément des états supérieurs. Nous avons eu l’occasion de citer ailleurs² la parabole évangélique où il est question, en ce sens, des « oiseaux du ciel » qui viennent se reposer sur les branches de l’arbre, de ce même arbre qui représente l’axe passant par le centre de chaque état d’être et reliant tous les états entre eux³.

Dans le texte qorânique que nous avons reproduit ci-dessus, le terme eç-çâffât est considéré comme désignant littéralement les oiseaux, mais comme s’appliquant symboliquement aux anges (el-malaïkah) ; et ainsi le premier verset signifie la constitution des hiérarchies célestes ou spirituelles⁴. Le second verset exprime la lutte des anges contre les démons, des puissances célestes contre les puissances infernales, c’est-à-dire l’opposition des états supérieurs et des états inférieurs⁵ ; c’est, dans la tradition hindoue, la lutte des Dêvas contre les Asuras, et aussi, suivant un symbolisme tout à fait semblable à celui auquel nous avons affaire ici, le combat du Garuda contre le Nâga, dans lequel nous retrouvons du reste le serpent ou le dragon dont il a été question tout à l’heure ; le Garuda est l’aigle, et, ailleurs, il est remplacé par d’autres oiseaux tels que l’ibis, la cigogne, le héron, tous ennemis, et destructeurs des reptiles⁶. Enfin, dans le troisième verset, on voit les anges récitant le dhikr, ce qui, dans l’interprétation la plus habituelle, est considéré comme devant s’entendre de la récitation du Qorân, non pas, bien entendu, du Qorân exprimé en langage humain, mais de son prototype éternel inscrit sur la « table gardée » (el-lawhul-mahfûz), qui s’étend des cieux à la terre comme l’échelle de Jacob, donc à travers tous les degrés de l’Existence universelle⁷. De même, dans la tradition hindoue, il est dit que les Dêvas, dans leur lutte contre les Asuras, se protégèrent (achhan dayan) par la récitation des hymnes du Vêda, et que c’est pour cette raison que les hymnes reçurent le nom de chhandas, mot qui désigne proprement le « rythme ». La même idée est ailleurs contenue dans le mot dhikr, qui, dans l’ésotérisme islamique, s’applique à des formules rythmées correspondant exactement aux mantras hindous, formules dont la répétition a pour but de produire une harmonisation des divers éléments de l’être, et de déterminer des vibrations susceptibles, par leur répercussion à travers la série des états, en hiérarchie indéfinie, d’ouvrir une communication avec les états supérieurs, ce qui est d’ailleurs, d’une façon générale, la raison d’être essentielle et primordiale de tous les rites.

Nous sommes ainsi ramené directement, comme on le voit, à ce que nous disions au début sur la « langue des oiseaux » que nous pouvons appeler aussi « langue angélique », et dont l’image dans le monde humain est le langage rythmé, car c’est sur la « science du rythme », qui comporte d’ailleurs de multiples applications, que se basent en définitive tous les moyens qui peuvent être mis en œuvre pour entrer en communication avec les états supérieurs. C’est pourquoi une tradition islamique dit qu’Adam, dans le Paradis terrestre, parlait en vers, c’est-à-dire en langage rythmé ; il s’agit ici de cette « langue syriaque » (loghah sûryâniyah) dont nous avons parlé dans notre précédente étude sur la « science des lettres », et qui doit être regardée comme traduisant directement l’« illumination solaire » et « angélique » telle qu’elle se manifeste au centre de l’état humain. C’est aussi pourquoi les Livres sacrés sont écrits en langage rythmé, ce qui, on le voit, en fait tout autre chose que les simples « poèmes » au sens purement profane que veut y voir le parti pris antitraditionnel des « critiques » modernes ; et d’ailleurs la poésie, originairement, n’était point cette vaine « littérature » qu’elle est devenue par une dégénérescence qu’explique la marche descendante du cycle humain, et elle avait un véritable caractère sacré⁸. On peut en retrouver les traces jusqu’à l’antiquité occidentale classique, où la poésie était encore appelée « langue des Dieux », expression équivalente à celles que nous avons indiquées puisque les « Dieux », c’est-à-dire les Dêvas⁹, sont, comme les anges, la représentation des états supérieurs. En latin, les vers étaient appelés carmina, désignation qui se rapportait à leur usage dans l’accomplissement des rites, car le mot carmen est identique au sanscrit Karma, qui doit être pris ici dans son sens spécial d’« action rituelle »¹⁰ ; et le poète lui-même, interprète de la « langue sacrée » à travers laquelle transparaît le Verbe divin, était vates, mot qui le caractérisait comme doué d’une inspiration en quelque sorte prophétique. Plus tard, par une autre dégénérescence, le vates ne fut plus qu’un vulgaire « devin¹¹ », et le carmen (d’où le mot français « charme ») un « enchantement », c’est-à-dire une opération de basse magie ; c’est là encore un exemple du fait que la magie, voire même la sorcellerie, est ce qui subsiste comme dernier vestige des traditions disparues.

Ces quelques indications suffiront, pensons-nous, à montrer combien ont tort ceux qui se moquent des récits où il est question de la « langue des oiseaux » ; il est vraiment trop facile et trop simple de traiter dédaigneusement de « superstitions » tout ce qu’on ne comprend pas ; mais les anciens, eux, savaient fort bien ce qu’ils disaient quand ils employaient le langage symbolique. La véritable « superstition », au sens strictement étymologique (quod superstat), c’est ce qui se survit à soi-même, c’est-à-dire, en un mot, la « lettre morte » ; mais cette conservation même, si peu digne d’intérêt qu’elle puisse sembler, n’est pourtant pas chose si méprisable, car l’esprit, qui « souffle où il veut » et quand il veut, peut toujours venir revivifier les symboles et les rites, et leur restituer, avec leur sens perdu, la plénitude de leur vertu originelle.

1. Publié dans V. I., nov. 1931.⁠ ↑
2. L’Homme et son devenir selon le Vêdânta, ch. III.⁠ ↑
3. Dans le symbole médiéval du Peridexion (corruption de Paradision), on voit les oiseaux sur les branches de l’arbre et le dragon à son pied (voir Le Symbolisme de la Croix, ch. IX). – Dans une étude sur le symbolisme de l’« oiseau de paradis » (Le Rayonnement intellectuel, mai-juin 1930), M. L. Charbonneau-Lassay a reproduit une sculpture où cet oiseau est figuré avec seulement une tête et des ailes, forme sous laquelle sont souvent représentés les anges.⁠ ↑
4. Le mot çaff, « rang », est un de ceux, d’ailleurs nombreux, dans lesquels certains ont voulu trouver l’origine des termes çûfi et taçawwuf ; bien que cette dérivation ne semble pas acceptable au point de vue purement linguistique, il n’en est pas moins vrai que, de même que plusieurs autres du même genre, elle représente une des idées contenues réellement dans ces termes, car les « hiérarchies spirituelles » s’identifient essentiellement aux degrés de l’initiation.⁠ ↑
5. Cette opposition se traduit en tout être par celle des deux tendances ascendante et descendante, appelées sattwa et tamas par la doctrine hindoue. C’est aussi ce que le Mazdéisme symbolise par l’antagonisme de la lumière et des ténèbres, personnifiées respectivement en Ormuzd et Ahriman.⁠ ↑
6. Voir, à ce sujet, les remarquables travaux de M. Charbonneau-Lassay sur les symboles animaux du Christ. Il importe de remarquer que l’opposition symbolique de l’oiseau et du serpent ne s’applique que lorsque ce dernier est envisagé sous son aspect maléfique ; au contraire, sous son aspect bénéfique, il s’unit parfois à l’oiseau, comme dans la figure du Quetzalcohuatl des anciennes traditions américaines ; par ailleurs, on retrouve aussi au Mexique le combat de l’aigle contre le serpent. On peut, pour le cas de l’association de l’oiseau et du serpent, rappeler le texte évangélique : « Soyez doux comme des colombes et prudents comme des serpents » (Saint Matthieu, X, 16).⁠ ↑
7. Sur le symbolisme du Livre, auquel ceci se rapporte directement, voir Le Symbolisme de la Croix, ch. XIV.⁠ ↑
8. On peut dire d’ailleurs, d’une façon générale, que les arts et les sciences ne sont devenus profanes que par une telle dégénérescence, qui les a dépouillés de leur caractère traditionnel et, par suite, de toute signification d’ordre supérieur ; nous nous sommes expliqué sur ce sujet dans L’Ésotérisme de Dante, ch. II, et dans La Crise du monde moderne, ch. IV.⁠ ↑
9. Le sanscrit Dêva et le latin Deus ne sont qu’un seul et même mot.⁠ ↑
10. Le mot « poésie » dérive aussi du verbe grec poiein, qui a la même signification que la racine sanscrite Kri, d’où vient Karma, et qui se retrouve dans le verbe latin creare entendu dans son nom même, puisque c’est là précisément de la simple production d’une œuvre artistique ou littéraire, au sens profane qu’Aristote semble avoir eu uniquement en vue en parlant de ce qu’il a appelé « sciences poétiques ».⁠ ↑
11. Le mot « devin » lui-même n’est pas moins dévié de son sens, car étymologiquement, il n’est pas autre chose que divinus, signifiant ici « interprète des dieux ». Les « auspices » (de aves spicere, « observer les oiseaux »), présages tirés du vol et du chant des oiseaux, sont plus spécialement à rapprocher de la « langue des oiseaux », entendue alors au sens le plus matériel, mais pourtant identifiée encore à la « langue des dieux » puisque ceux-ci étaient regardés comme manifestant leur volonté par ces présages, et les oiseaux jouaient ainsi un rôle de « messagers » analogue à celui qui est généralement attribué aux anges (d’où leur acception primitive ; à l’origine, il s’agissait donc de tout autre chose que le sens propre du mot grec angelos), bien que pris sous un aspect très inférieur.⁠ ↑

Глава 7 Язык птиц¹

Wa eç-çâffâti çaffan,

Faz-zâjirâti zajran,
Fat-tâliyâti dhikran…
Клянусь стоящими в ряд,
И теми, что изгоняют, выталкивая,
И теми, что творят молитву…
Коран, 37:1-3

В различных традициях часто упоминается о таинственном наречии, именуемом «язык птиц»: название явно символично, так как само значение, придаваемое знанию этого наречия как прерогативе высокого посвящения, не позволяет понимать его буквально. Так, в Коране говорится: «И Сулейман был наследником Дауда, и он сказал: О, люди! Мы научены языку птиц (ullimna mantiquat-tayri) и наделены всем чем только можно…» (Коран, 27:15). Кроме того, мы видим, что герои-победители дракона, как, например, Зигфрид нордического предания, также понимали язык птиц; и это позволяет легко понять символизм, о котором идёт речь. В самом деле, победа над драконом своим следствием имеет тотчас же даруемое бессмертие, символизируемое каким-либо предметом, доступ к которому сторожил дракон. А это стяжание бессмертия по сути своей подразумевает воссоединение с центром человеческого состояния, то есть с точкой, откуда устанавливается связь с высшими уровнями бытия. Именно эта связь олицетворяется пониманием языка птиц; и, действительно, птицы часто выступают символами ангелов, то есть именно высших состояний. Нам уже доводилось цитировать² евангельскую притчу, где в этом смысле говорится о «птицах небесных», расположившихся на ветвях дерева, того самого дерева, которое олицетворяет ось, проходящую через центр каждого состояния существа и связующую их все между собою.³

В приведенном выше тексте из Корана термин eç-çaffât воспринимается как буквально обозначающий птиц, но как бы в том ключе, что последние символически олицетворяют ангелов (el-malaïkah); и, таким образом, первая строка указанного отрывка обозначает структуру небесных или духовных иерархий.⁴ Вторая строка говорит о борьбе ангелов против демонов, небесных сил против сил ада, то есть об оппозиции высших и низших состояний.⁵ В индусской традиции это борьба дэвов против асуров, а также, согласно символизму полностью сходному с тем, о котором мы в данный момент ведём речь, битва между птицей Гаруда и Нагом, в образе которого мы равным образом можем распознать как змея, так и дракона, о котором мы только что говорили. А Гаруда – это орел, иногда замещаемый другими птицами, – такими, как ибис, аист, цапля, т. е. всеми врагами и пожирателями рептилий.⁶ Наконец, в третьей строке мы видим ангелов, повторяющих зикр (dhikr), что, в наиболее общепринятом толковании, должно пониматься как чтение Корана, но, разумеется, не Корана, выраженного на человеческом наречии, а его предвечного прообраза, написанного на «охраняемой скрижали» (el-lawhul-mahfûz), которая, подобно лестнице Иакова, простирается от небес до земли, то есть через все ступени универсального Существования.⁷ Точно так же в индусской традиции говорится, что дэвы, в их борьбе с асурами, защищались (acchādayan^А), воспевая гимны Вед, и что именно эти гимны стали называться chandas, то есть «ритм». Та же идея, впрочем, заключена и в слове зикр, которое в исламском эзотеризме прилагается к ритмизированным формулам, в точности соответствующим индусским мантрам, формулам, повторение которых имеет целью произвести гармонизацию различных элементов существа и вызвать вибрации, способные, посредством их резонанса сквозь ряд состояний в необозримой иерархии, начать коммуникацию с высшими состояниями, что, в общем, является и сущностной причиной всех ритуалов.

Тем самым мы непосредственно подходим к тому, что уже говорилось вначале о «языке птиц», который мы можем называть также и «языком ангельским», и образом которого в человеческом мире является ритмизированная речь. Потому что именно на «науке о ритме», имеющей, впрочем, множество приложений, в конечном счете основываются все средства, которые можно использовать с целью коммуникациями с высшими состояниями. Вот почему исламская традиция говорит, что Адам, пребывая в земном раю, говорил стихами, то есть ритмизованной речью; здесь подразумевается «сириакский язык», о котором мы говорили выше и который должен рассматриваться как непосредственно передающий «солнечное» или «ангельское озарение», как оно проявляется в центре человеческого состояния. Кроме того, это объясняет почему священные книги написаны ритмизированным языком, который, совершенно очевидно, есть нечто отличное от обыкновенных «стихов» в том сугубо светском смысле, который здесь склонна усматривать антитрадиционная предвзятость современных критиков. Впрочем, поэзия изначально ни в коей мере не была той пустой «литературой», которой она сделалась вследствие вырождения объясняющегося нисходящим движением человеческого цикла, и обладала подлинно сакральной природой.⁸ Следы её можно обнаружить ещё в классической западной античности, где поэзия ещё именовалась «языком Богов», что равнозначно выражениям, приведенным выше, потому что «Боги», то есть дэвы,⁹ как и ангелы, суть олицетворение высших состояний. На латинском языке стихи назывались carmina, и название это соотносилось с их использованием в ритуалах, потому что слово carmen идентично санскритскому karma, которое здесь следует брать в его особом значении «ритуального действия»;¹⁰ а сам поэт, истолкователь «священного языка», сквозь который брезжил божественный Глагол, именовался vates, что характеризовало его как существо, одаренное вдохновением в некотором роде пророческим. Позже, вследствие вырождения, vates превратился в вульгарного «гадателя» (devin),¹¹ a carmen (откуда французское слово charme) – в колдовство, то есть процедуру низшей магии. Таков ещё один пример, доказывающий, что магия и даже чародейство есть не более, чем последний остаток исчезнувших традиций.

Этих нескольких указаний достаточно, думается нам, чтобы понять, как неправы насмехающиеся над сказками, в которых речь идёт о «языке птиц»; очень легко и просто высокомерно третировать как «предрассудки» все, чего не понимают. Но древние – они-то хорошо знали, что они хотели сказать, прибегая к символическому языку. Подлинным «предрассудком», в строго этимологическом смысле (quod superstat), является лишь пережившее самое себя, то есть, проще сказать, «мёртвая буква». Но и этот остаток, столь мало, на первый взгляд, достойный внимания, не так уж ничтожен, потому что дух, который «веет, где хочет» и когда хочет, всегда может оживотворить символы и ритуалы и вернуть им, вместе с утраченным ими смыслом, полноту их первоначальной силы.

1. Опубл. в V.I., нояб. 1931.⁠ ↑
2. «Человек и его осуществление согласно Веданте», гл. III.⁠ ↑
3. В средневековом символе peridexion (испорченное paradision) можно видеть птиц на ветвях дерева и дракона у его подножия (См. «Символизм креста», гл. IX). – В исследовании символизма «райской птицы» (Le Rayonnement intellectuel, май-июнь 1930) М. Л. Шарбонно-Лассэ воспроизводит скульптурное изображение этой птицы в виде головы с крыльями, то есть в той именно форме, в какой часто изображаются ангелы.⁠ ↑
4. Слово çaff, «ряд» есть одно из тех – многочисленных, впрочем, – слов, к которым некоторые хотели бы возвести понятия ṣūfī и taṣawwuf; и несмотря на то, что такое выведение представляется неприемлемым с точки зрения чисто лингвистической, оно тем самым не становится менее верным, и подобно многим другим этого же рода, олицетворяет одну из идей, реально заключенных в этих понятиях, потому что «духовные иерархии», по сути, тождественны степеням посвящения.⁠ ↑
5. Эта оппозиция в каждом существе присутствует в виде стремлений к восхождению и нисхождению, в индусской доктрине именуемых саттва и тамас. Равным образом, это то, что Маздеизм символизирует антагонизмом света и тьмы, олицетворяемых, соответственно, Ормуздом и Ариманом.⁠ ↑
6. См. в этой связи примечательные труды Шарбонно-Лассэ о животных символах Христа [ср. Le Bestiaire du Christ]. Следует заметить, что символическая оппозиция птицы и змеи существует лишь тогда, когда последняя выступает в своем злотворном аспекте; напротив, в аспекте благотворном она иногда соединяется с птицей, как в образе Кетцаль-Коатля древних традиций доколумбовой Америки. Вместе с тем образ борьбы орла со змеей встречается также и в Мексике. И можно в качестве примера соединения змеи и птицы напомнить евангельские слова: «Итак, будьте просты, как голуби и мудры, как змеи». (Мф. 10:16).⁠ ↑
7. О символизме Книги, с которым это непосредственно соотносится, см. «Символизм креста», гл. XIV.⁠ ↑
А. Исправлено с achhan dayan. Скорее всего, здесь имеется ввиду сказанное в Чхандогья-упанишаде I.4.2: «Поистине, боги, устрашившись смерти, проникли в тройное знание. Они покрыли себя песнопениями (chandobhir acchādayan). Оттого что они покрыли себя ими, песнопения названы chandas». В целом chandas можно перевести как «метрический стих», более общим образом – как «песнопение» или «ведическая поэзия». Комментаторы поясняют здесь acchādayan как как «защищаться» – прим. пер.⁠ ↑
8. Впрочем, можно вообще сказать, что искусства и науки сделались светскими исключительно вследствие такого вырождения, лишившего их традиционного характера и, как следствие, всякого значения высшего порядка; мы уже изъяснялись по этому поводу в работах «Эзотеризм Данте», гл. II, и «Кризис современного мира», гл. IV.⁠ ↑
9. Санскритское deva и латинское deus – есть одно и то же слово.⁠ ↑
10. Слово «поэзия» также происходит от греческого глагола ποιεῖν; он имеет то же значение, что и санскритский корень kṛ, от которого происходит karma и который обнаруживается в латинском глаголе creare (творить), понимаемом в его первоначальном значении. Первоначально речь шла, стало быть, о вещах совершенно иных, нежели простое создание художественного или литературного произведения в светском смысле, который, кажется, единственно и подразумевал Аристотель, говоря о том, что он именовал «поэтическими науками».⁠ ↑
11. Само слово devin не утратило изначального смысла, так как этимологически оно есть не что иное, как divinus, что значит здесь «выразитель богов». «Ауспиции» (от aves spicere, «наблюдения за птицами»), то есть предсказания, делаемые на основе полета и пения птиц, должны более специально сближаться и с «языком птиц», понимаемым в этом случае в наиболее материальном смысле, но всё-таки ещё отождествляемым с «языком богов», поскольку считалось, что последние являли, через эти предзнаменования, свою волю. А птицы таким образом играли роль «вестников», аналогичную той, что обычно приписывается ангелам (откуда и само их имя, потому что именно таков смысл греческого слова ἄγγελος), хотя и рассматриваемым в очень низком аспекте.⁠ ↑

Назад Далее

Минский корпус Рене Генона

Chapitre VII La Langue des Oiseaux1

Глава 7 Язык птиц1

Поиск

Предложить правку

Chapitre VII La Langue des Oiseaux¹

Глава 7 Язык птиц¹