Глава 6. Наука о буквах (ʿilm al-ḥurūf) - Минский корпус Рене Генона

Chapitre VI La Science des lettres (Ilmul-hurûf)¹

Dans les préliminaires d’une étude sur « La Théodicée de la Kabbale », M. Warrain, après avoir dit que « l’hypothèse kabbalistique est que la langue hébraïque est la langue parfaite enseignée par Dieu au premier homme », croit devoir faire des réserves sur « la prétention illusoire de détenir les éléments purs de la langue naturelle, alors qu’on n’en possède que des bribes et des déformations ». Il n’en admet pas moins qu’« il reste probable que les langues anciennes découlent d’une langue hiératique composée par des inspirés », qu’« il doit donc y avoir des mots exprimant l’essence des choses et leurs rapports numériques », et qu’« on peut en dire autant pour les arts divinatoires ». Nous pensons qu’il sera bon d’apporter quelques précisions sur cette question ; mais nous tenons à faire remarquer tout d’abord que M. Warrain s’est placé à un point de vue que l’on peut dire surtout philosophique, tandis que nous entendons nous tenir ici strictement, comme nous le faisons toujours d’ailleurs, sur le terrain initiatique et traditionnel.

Un premier point sur lequel il importe d’attirer l’attention est celui-ci : l’affirmation d’après laquelle la langue hébraïque serait la langue même de la révélation primitive semble bien n’avoir qu’un caractère tout exotérique et ne pas être au fond même de la doctrine kabbalistique, mais, en réalité, recouvrir simplement quelque chose de beaucoup plus profond. La preuve en est que la même chose se rencontre également pour d’autres langues, et que cette affirmation de « primordialité », si l’on peut dire, ne saurait, prise à la lettre, être justifiée dans tous les cas, puisqu’il y aurait là une contradiction évidente. Il en est ainsi notamment pour la langue arabe, et c’est même une opinion assez communément répandue, dans les pays où elle est en usage, que celle d’après laquelle elle aurait été la langue originelle de l’humanité ; mais ce qui est remarquable, et ce qui nous a fait penser que le cas doit être le même en ce qui concerne l’hébreu, c’est que cette opinion vulgaire est si peu fondée et si dépourvue d’autorité qu’elle est en contradiction formelle avec le véritable enseignement traditionnel de l’Islam, suivant lequel la langue « adamique » était la « langue syriaque », loghah sûryâniyah, qui n’a d’ailleurs rien à voir avec le pays désigné actuellement sous le nom de Syrie, non plus qu’avec aucune des langues plus ou moins anciennes dont les hommes ont conservé le souvenir jusqu’à nos jours. Cette loghah sûryâniyah est proprement, suivant l’interprétation qui est donnée de son nom, la langue de l’« illumination solaire », shems-ishrâqyah ; en fait, Sûryâ est le nom sanscrit du Soleil, et ceci semblerait indiquer que sa racine sur, une de celles qui désignent la lumière, appartenait elle-même à cette langue originelle. Il s’agit donc de cette Syrie primitive dont Homère parle comme d’une île située « au-delà d’Ogygie », ce qui l’identifie à la Tula hyperboréenne, et « où sont les révolutions du Soleil ». D’après Josèphe, la capitale de ce pays s’appelait Héliopolis, « ville du Soleil² », nom donné ensuite à la ville d’Égypte appelée aussi On, de même que Thèbes aurait été tout d’abord un des noms de la capitale d’Ogygie. Les transferts successifs de ces noms et bien d’autres encore seraient particulièrement intéressants à étudier en ce qui concerne la constitution des centres spirituels secondaires de diverses périodes, constitution qui est en étroit rapport avec celle même des langues destinées à servir de « véhicules » aux formes traditionnelles correspondantes. Ces langues sont celles auxquelles on peut donner proprement le nom de « langues sacrées » ; et c’est précisément sur la distinction qui doit être faite entre ces langues sacrées et les langues vulgaires ou profanes que repose essentiellement la justification des méthodes kabbalistiques, ainsi que des procédés similaires qui se rencontrent dans d’autres traditions.

Nous pouvons dire ceci : de même que tout centre spirituel secondaire est comme une image du Centre suprême et primordial, ainsi que nous l’avons expliqué dans notre étude sur Le Roi du Monde, toute langue sacrée, ou « hiératique » si l’on veut, peut être regardée comme une image ou un reflet de la langue originelle, laquelle est la langue sacrée par excellence ; celle-ci est la « Parole perdue », ou plutôt cachée pour les hommes de l’« âge sombre », de même que le Centre suprême est devenu pour eux invisible et inaccessible. Mais il ne s’agit point là « de bribes et de déformations » ; il s’agit au contraire d’adaptations régulières nécessitées par les circonstances de temps et de lieux, c’est-à-dire en somme par le fait que, suivant ce qu’enseigne Seyidi Mohyiddin ibn Arabi au début de la seconde partie d’El-Futûhâtul-Mekkiyah, chaque prophète ou révélateur devait forcément employer un langage susceptible d’être compris de ceux à qui il s’adressait, donc plus spécialement approprié à la mentalité de tel peuple et de telle époque. Cette raison est celle de la diversité même des formes traditionnelles, et c’est cette diversité qui entraîne, comme conséquence immédiate, celle des langues qui doivent leur servir de moyens d’expression respectifs ; ce sont donc toutes les langues sacrées qui doivent être regardées comme étant véritablement l’œuvre d’« inspirés » sans quoi elles ne sauraient être aptes au rôle auquel elles sont essentiellement destinées. Pour ce qui est de la langue primitive, son origine devait être « non humaine », comme celle de la tradition primordiale elle-même ; et toute langue sacrée participe encore de ce caractère en ce qu’elle est, dans sa structure (el-mabâni) et dans sa signification (el-maâni), un reflet de cette langue primitive. Ceci peut d’ailleurs se traduire de différentes façons, qui n’ont pas la même importance dans tous les cas, car la question d’adaptation intervient ici encore : telle est par exemple la forme symbolique des signes employés pour l’écriture³ ; telle est aussi, et plus particulièrement pour l’hébreu et l’arabe, la correspondance des nombres avec les lettres, et par conséquent avec les mots qui sont composés de celles-ci.

Il est assurément difficile aux Occidentaux de se rendre compte de ce que sont vraiment les langues sacrées, car, dans les conditions actuelles tout au moins, ils n’ont de contact direct avec aucune d’entre elles ; et nous pouvons rappeler à ce propos ce que nous avons dit plus généralement en d’autres occasions de la difficulté d’assimilation des « sciences traditionnelles », beaucoup plus grande que celle des enseignements d’ordre purement métaphysique, en raison de leur caractère spécialisé qui les attache indissolublement à telle ou telle forme déterminée, et qui ne permet pas de les transporter telles quelles d’une civilisation à une autre, sous peine de les rendre entièrement inintelligibles, ou bien de n’avoir qu’un résultat tout illusoire, sinon même complètement faux. Ainsi, pour comprendre effectivement toute la portée du symbolisme des lettres et des nombres, il faut le vivre, en quelque sorte, dans son application jusqu’aux circonstances mêmes de la vie courante, ainsi que cela est possible dans certains pays orientaux ; mais il serait absolument chimérique de prétendre introduire des considérations et des applications de ce genre dans les langues européennes, pour lesquelles elles ne sont point faites, et où la valeur numérique des lettres, notamment, est une chose inexistante. Les essais que certains ont voulu tenter dans cet ordre d’idées, en dehors de toute donnée traditionnelle, sont donc erronés dès leur point de départ ; et, si on a parfois obtenu cependant quelques résultats justes, par exemple au point de vue « onomantique », ceci ne prouve pas la valeur et la légitimité des procédés, mais seulement l’existence d’une sorte de faculté « intuitive » (qui, bien entendu, n’a rien de commun avec la véritable intuition intellectuelle) chez ceux qui les ont mis en œuvre, ainsi qu’il arrive d’ailleurs fréquemment dans les « arts divinatoires⁴ ».

Pour exposer le principe métaphysique de la « science des lettres » (en arabe ilmul-hurûf), Seyidi Mohyiddin, dans El-Futûhâtul-Mekkiyah, envisage l’univers comme symbolisé par un livre : c’est le symbole bien connu du Liber Mundi des Rose-Croix, et aussi du Liber Vitœ apocalyptique⁵. Les caractères de ce livre sont, en principe, tous écrits simultanément et indivisiblement par la « plume divine » (El-Qalamul-ilâhi) ; ces « lettres transcendantes » sont les essences éternelles ou les idées divines ; et, toute lettre étant en même temps un nombre, on remarquera l’accord de cet enseignement avec la doctrine pythagoricienne. Ces mêmes « lettres transcendantes », qui sont toutes les créatures, après avoir été condensées principiellement dans l’omniscience divine, sont, par le souffle divin, descendues aux lignes inférieures, et ont composé et formé l’Univers manifesté. Un rapprochement s’impose ici avec le rôle que jouent également les lettres dans la doctrine cosmogonique du Sepher Ietsirah ; la « science des lettres » a d’ailleurs une importance à peu près égale dans la Kabbale hébraïque et dans l’ésotérisme islamique⁶.

Partant de ce principe, on comprendra sans peine qu’une correspondance soit établie entre les lettres et les différentes parties de l’Univers manifesté, et plus particulièrement de notre monde ; l’existence des correspondances planétaires et zodiacales est, à cet égard, assez connue pour qu’il soit inutile d’y insister davantage, et il suffit de noter que ceci met la « science des lettres » en rapport étroit avec l’astrologie envisagée comme science « cosmologique⁷ ». D’autre part, en vertu de l’analogie constitutive du « microcosme » (el-kawnus-seghir) avec le « macrocosme » (el-kawnul-kebir), ces mêmes lettres correspondent également aux différentes parties de l’organisme humain ; et, à ce propos, nous signalerons en passant qu’il existe une application thérapeutique de la « science des lettres », chaque lettre étant employée d’une certaine façon pour guérir les maladies qui affectent spécialement l’organe correspondant.

Il résulte aussi de ce qui vient d’être dit que la « science des lettres » doit être envisagée dans des ordres différents, que l’on peut en somme rapporter aux « trois mondes » : entendue dans son sens supérieur, c’est la connaissance de toutes choses dans le principe même, en tant qu’essences éternelles au-delà de toute manifestation ; dans un sens que l’on peut dire moyen, c’est la cosmogonie, c’est-à-dire la connaissance de la production ou de la formation du monde manifesté ; enfin, dans le sens inférieur, c’est la connaissance des vertus des noms et des nombres, en tant qu’ils expriment la nature de chaque être, connaissance permettant, à titre d’application, d’exercer par leur moyen, et en raison de cette correspondance, une action d’ordre « magique » sur les êtres eux-mêmes et sur les événements qui les concernent. En effet, suivant ce qu’expose Ibn Khaldûn, les formules écrites, étant composées des mêmes éléments qui constituent la totalité des êtres, ont, par là, la faculté d’agir sur ceux-ci ; et c’est aussi pourquoi la connaissance du nom d’un être, expression de sa nature propre, peut donner un pouvoir sur lui ; c’est cette application de la « science des lettres » qui est habituellement désignée par le nom de sîmîâ⁸. Il importe de remarquer que ceci va beaucoup plus loin qu’un simple procédé « divinatoire » : on peut tout d’abord, au moyen d’un calcul (hisâb) effectué sur les nombres correspondant aux lettres et aux noms, arriver à la prévision de certains événements⁹ ; mais ceci ne constitue en quelque sorte qu’un premier degré, le plus élémentaire de tous, et il est possible d’effectuer ensuite, sur les résultats de ce calcul, des mutations qui devront avoir pour effet d’amener une modification correspondante dans les événements eux-mêmes.

Ici encore, il faut d’ailleurs distinguer des degrés bien différents, comme dans la connaissance elle-même dont ceci n’est qu’une application et une mise en œuvre : quand cette action s’exerce seulement dans le monde sensible, ce n’est que le degré le plus inférieur, et c’est dans ce cas qu’on peut parler proprement de « magie » ; mais il est facile de concevoir qu’on a affaire à quelque chose d’un tout autre ordre quand il s’agit d’une action ayant une répercussion dans les mondes supérieurs. Dans ce dernier cas on est évidemment dans l’ordre « initiatique » au sens le plus complet de ce mot ; et seul peut opérer activement dans tous les mondes celui qui est parvenu au degré du « soufre rouge » (el-Kebrîtul-ahmar), désignation indiquant une assimilation, qui pourra paraître à certains quelque peu inattendue, de la « science des lettres » avec l’alchimie¹⁰. En effet, ces deux sciences, entendues dans leur sens profond, n’en sont qu’une en réalité ; et ce qu’elles expriment l’une et l’autre, sous des apparences très différentes, n’est rien d’autre que le processus même de l’initiation, qui reproduit d’ailleurs rigoureusement le processus cosmogonique, la réalisation totale des possibilités d’un être s’effectuant nécessairement en passant par les mêmes phases que celle de l’Existence universelle¹¹.

1. Publié dans V. I., févr. 1931.⁠ ↑
2. Cf. La Citadelle solaire des Rose-Croix, La Cité du soleil de Campanella, etc. C’est à cette première Héliopolis que devrait en réalité être rapporté le symbolisme cyclique du Phénix.⁠ ↑
3. Cette forme peut d’ailleurs avoir subi des modifications correspondant à des réadaptations traditionnelles ultérieures, ainsi que cela eut lieu pour l’hébreu après la captivité de Babylone ; nous disons qu’il s’agit d’une réadaptation, car il est invraisemblable que l’ancienne écriture se soit réellement perdue dans une courte période de soixante-dix ans, et il est même étonnant qu’on semble généralement ne pas s’en apercevoir. Des faits du même genre ont dû, à des époques plus ou moins éloignées, se produire également pour d’autres écritures, notamment pour l’alphabet sanscrit et, dans une certaine mesure, pour les idéogrammes chinois.⁠ ↑
4. Il semble qu’on puisse en dire autant, en dépit de l’apparence « scientifique » des méthodes, en ce qui concerne les résultats obtenus par l’astrologie moderne, si éloignée de la véritable astrologie traditionnelle ; celle-ci, dont les clefs semblent bien perdues, était d’ailleurs tout autre chose qu’un simple « art divinatoire », bien qu’évidemment susceptible d’applications de cet ordre, mais à titre tout à fait secondaire et « accidentel ».⁠ ↑
5. Nous avons déjà eu l’occasion de signaler le rapport qui existe entre ce symbolisme du « Livre de Vie » et celui de l’« Arbre de Vie » : les feuilles de l’arbre et les caractères du livre représentent pareillement tous les êtres de l’univers (les « dix mille êtres » de la tradition extrême-orientale).⁠ ↑
6. Il faut encore remarquer que le « Livre du Monde » est en même temps le « Message divin » (Er-Risâlatul-ilâhiyah), archétype de tous les Livres sacrés ; les écritures traditionnelles n’en sont que des traductions en langage humain. Cela est affirmé expressément du Véda et du Qorân ; l’idée de l’« Évangile éternel » montre aussi que cette même conception n’est pas entièrement étrangère au christianisme, ou que du moins elle ne l’a pas toujours été.⁠ ↑
7. Il y a aussi d’autres correspondances, avec les éléments, les qualités sensibles, les sphères célestes, etc. ; les lettres de l’alphabet arabe, étant au nombre de vingt-huit, sont également en relation avec les mansions lunaires.⁠ ↑
8. Ce mot sîmîâ ne semble pas purement arabe ; il vient vraisemblablement du grec sêmeia, « signes », ce qui en fait à peu près l’équivalent du nom de la gematria kabbalistique, mot d’origine grecque également, et dérivé non de geometria comme on le dit le plus souvent, mais de grammateia (de grammata, « lettres »).⁠ ↑
9. On peut aussi, dans certains cas, obtenir par un calcul du même genre la solution de questions d’ordre doctrinal ; et cette solution se présente parfois sous une forme symbolique des plus remarquables.⁠ ↑
10. Seyidi Mohyiddin est appelé Es-Sheikhul-akbar wa el-Kebrîtul-ahmar.⁠ ↑
11. Il est au moins curieux de remarquer que le symbolisme maçonnique lui-même, dans lequel la « Parole perdue » et sa recherche jouent d’ailleurs un rôle important, caractérise les degrés initiatiques par des expressions manifestement empruntées à la « science des lettres » : épeler, lire, écrire. Le « Maître », qui a parmi ses attributs la « planche à tracer », s’il était vraiment ce qu’il doit être, serait capable, non seulement de lire, mais aussi d’écrire au « Livre de Vie », c’est-à-dire de coopérer consciemment à la réalisation du plan du « Grand Architecte de l’Univers » ; on peut juger par là de la distance qui sépare la possession nominale de ce grade de sa possession effective !⁠ ↑

Глава 6 Наука о буквах (ʿilm al-ḥurūf)¹

Во вступлении к исследованию о La Théodicée de la Kabbale^А г-н Уоррен, заявив, что «согласно каббалистической гипотезе, еврейский язык есть язык совершенный, преподанный Богом первому человеку», затем считает нужным сделать оговорку относительно «иллюзорных притязаний на сохранение чистых элементов естественного языка, тогда как на деле владеют лишь его деформированными остатками». Тем не менее он допускает «вероятность того, что древние языки происходят из одного иератического языка, составленного вдохновенными», и что «следовательно, должны быть слова, выражающие сущность вещей и их числовые соотношения», и «что то же самое может быть сказано о гадательных искусствах». Мы думаем, что было бы неплохо внести в этот вопрос некоторые уточнения; но мы считаем нужным прежде всего заметить, что г-н Уоррен стал на точку зрения, которую можно было бы назвать прежде всего философской, тогда как мы стремимся, как, впрочем, и всегда, оставаться строго на почве инициации и традиции.

Первый момент, к которому следует привлечь внимание, таков: утверждение, согласно которому древнееврейский язык будто бы является языком первичного откровения, похоже, абсолютно экзотерично и даже не находится внутри самой каббалистической доктрины, а в действительности лишь прикрывает нечто гораздо более глубокое. Доказательством являются аналогичные притязания других языков, а такое «первородство», если можно так выразиться, не может быть равно обоснованно во всех случаях, поскольку это означало бы явное противоречие. Точно так же обстоит дело с арабским языком, и в странах, где он используется, достаточно широко распространено мнение, что именно он был первоначальным языком человечества. Но что примечательно и что заставляет нас думать, что так же обстоит дело и с еврейским языком, так это неосновательность и неавторитетность подобного вульгарного мнения, так как оно вступает в формальное противоречие с подлинным традиционным учением ислама, согласно которому «адамическим» языком был «сириакский язык», loghah sûryâniyah, который не имеет ничего общего ни со страной, именуемой Сирия, ни с одним из более или менее древних языков, память о которых сохраняется по сей день. Этот loghah sûryâniyah есть, согласно истолкованию его имени, язык «солнечного озарения», shems-ishrâqyah; действительно, Сурья есть санскритское имя Солнца, и это могло бы указывать, что его корень sur, один из тех, что обозначают свет, и сам принадлежал к этому древнему языку. Речь идёт, стало быть, о той изначальной Сирии, о которой Гомер говорит как об острове, расположенном «далее Огигии», что делает её (Сирию) тождественной гиперборейской Tula, где совершается «полный оборот Солнца». Согласно Иосифу, столица этой страны называлась Гелиополис, «город Солнца»;² это же имя затем было дано городу в Египте, именуемому также Он, точно так же, как Фивы – это прежде всего одно из имен столицы Огигии. Последующие перенесения этих имен, как и многих других, было бы весьма интересно изучить в том, что касается структуры вторичных духовных центров различных эпох, структуры, которая находится в тесной связи со структурой языков, предназначенных служить «переносчиками» соответствующих традиционных форм. Это те языки, которые, собственно, и можно называть «языками священными», и именно на различии, которое необходимо проводить между такими священными языками и языками вульгарными или светскими, основываются, по сути, каббалистические методы, так же, как и подобные приемы, встречающиеся в других традициях.

Мы можем сказать следующее: так же, как всякий вторичный духовный центр является образом первоначального и высшего центра, что мы уже объясняли в нашем исследовании «Царь Мира», всякий священный, или, если угодно, «иератический язык» может рассматриваться как образ или отражение изначального языка, который и является истинным священным языком. Последний есть «Утерянное слово», или, скорее, слово, скрытое от людей «темного века» точно так же, как стал для них невидимым и недоступным высший центр. Но речь здесь вовсе не идёт об «остатках и деформациях»; напротив, она идёт о правильных адаптациях, ставших необходимыми по условиям времени и места, то есть, в конечном счете, вследствие того, что, согласно учению Сейиди Мохииддина ибн Араби в начале второй части el-futûhâtul-mekkiyah, каждый пророк или духовидец должен был по необходимости использовать язык, понятный для тех, к кому он обращался, то есть специально приспособленный к ментальности того или иного народа или той или иной эпохи. Приведенный довод объясняет и само разнообразие традиционных форм, которое в свою очередь своим непосредственным следствием имеет разнообразие языков, которые должны служить им средствами выражения; следовательно, все священные языки следует в самом деле считать созданием «вдохновенных», без чего они были бы неспособны играть роль, для которой по сути своей предназначены. Что же до первичного языка, его происхождение должно быть «нечеловеческим», как и происхождение самой изначальной традиции; и каждый священный язык ещё причастен к этому в той мере, в какой он по своей структуре (el-mabani) и по своему значению (el-maani) есть отражение этого первичного языка, последний может быть переведен разными способами, важность которых неодинакова во всех случаях, так как сюда вмешиваются вопросы адаптации: в этом контексте стоит упомянуть символическую форму используемых в письме знаков;³ ту же роль играет, особенно в древнееврейском и арабском, соответствие чисел буквам, а стало быть, и словам, слагаемым из них.

Представителям Запада, несомненно, очень трудно представить себе, чем в действительности являются священные языки, потому что по крайней мере в современных условиях они не имеют непосредственного контакта ни с одним из них. И мы можем напомнить в этой связи то, что мы более обобщенно говорили по другому поводу о трудностях усвоения «традиционных наук», трудностях гораздо больших, нежели восприятие знания чисто метафизического порядка, что объясняется специализированным характером этих наук, который их неразрывно связывает с той или иной определённой формой и который не позволяет переносить их в неизменном виде из одной цивилизации в другую, из-за риска сделать их полностью неинтеллигибельными или получить иллюзорный, если даже не полностью ложный результат. То есть, чтобы по-настоящему понять значение символизма букв и чисел, нужно, некоторым образом, пережить его в практическом приложении, вплоть до обстоятельств повседневной жизни, как это возможно в иных восточных странах. Но абсолютно химеричны попытки включить смыслы и практику этого рода в европейские языки, для которых они совсем не предназначены и где не существует даже и само по себе числовое значение букв. Опыты, предпринимаемые некоторыми в этой области, при полном отрыве от любых традиционных данных, ошибочны с самого начала; и если иногда всё же и достигались правильные результаты, например, с точки зрения «ономастической», это вовсе не свидетельствует о ценности и законности процедуры, но лишь говорит о наличии своего рода интуитивной способности (которая, разумеется, не имеет ничего общего с подлинной интеллектуальной интуицией) у тех, кто её практикует, как это, впрочем, часто имеет место в «гадательных искусствах».⁴

С целью объяснения метафизического принципа «науки о буквах» (на арабском языке, ilmul-huruf), Сейиди Мохииддин в El futûhâtul-mekkiyah рассматривает вселенную как символизируемую книгой: это хорошо известный символ liber mundi Розенкрейцеров, а также liber vitae Иоанна Богослова.⁵ Изначально все буквы в этой книге единовременно и нераздельно начертаны «божественным пером» (el-qualamul-ilahi); эти «трансцендентные письмена» суть вечные сущности или божественные идеи; а поскольку всякая буква в то же время есть и число, можно сразу заметить соответствие этого учения пифагорейской доктрине. Эти же самые «трансцендентные письмена», они же – и все творения, будучи вначале сгущены в божественном всеведении, затем, божественным дыханием, перенесены на нижние уровни, составили и сформировали, проявленный универсум. Здесь напрашивается сравнение с ролью, которую играют буквы в космогонической доктрине Сефер Иецира; «наука о буквах», впрочем, имеет примерно одинаковое значение в еврейской Каббале и мусульманском эзотеризме.⁶

Отправляясь от этого принципа, нетрудно понять, что речь идёт о соответствии между буквами и различными частями проявленного универсума и, конкретнее, различными частями нашего мира; в этой связи можно отметить факт существования планетных и зодиакальных соответствий но он слишком хорошо известен, чтобы имело смысл задерживаться здесь на нем, достаточно лишь отметить, что все это напрямую увязывает «науку о буквах» с астрологией, рассматриваемой как «космологическая» наука.⁷ С другой стороны, в силу структурной аналогичности «микрокосма» (el-kawnus-seghir) и «макрокосма» (el-kawnul-kebir), эти же буквы равным образом соответствуют различным частям человеческого организма; в этой связи мы заметим вскользь, что существует терапевтическое применение «науки о буквах», когда каждая буква алфавита применяется определённым образом для исцеления болезней, поражающих определенный орган.

Из сказанного также следует, что «науку о буквах» следует рассматривать на различных уровнях, в конечном счете, соотносимых с «тремя мирами»: понимаемая в своем высшем смысле, она есть знание всех вещей в самом принципе, как вечных сущностей за пределами всякой проявленности; в смысле, который можно назвать срединным, она есть космогония, то есть знание о создании и формировании проявленного мира; наконец, в низшем смысле она есть знание свойств имен и чисел, поскольку они выражают природу каждого существа, знание, позволяющее на практике, в силу такого соответствия, оказывать «магическое» воздействие на сами эти существа и происходящие с ними события. В самом деле, согласно тому, что говорит Ибн Хаддун, письменные формулы, будучи составлены из тех же элементов, что образуют тотальность всех существ, тем самым обладают способностью воздействовать на них. Вот почему знание имени существа как выражения его истинной природы может давать власть над ним; именно такое применение «науки о буквах» обычно называют словом sîmîâ.⁸ Важно отметить, что оно идёт гораздо дальше простой «гадательной» процедуры; прежде всего, можно, посредством расчета (hisâb), произведенного с цифрами, соответствующими буквам и именам, предугадать некоторые события;⁹ но это, в некотором смысле, лишь первая ступень, самая элементарная из всех, и можно затем, по результатам этого расчета, осуществить мутации, которые своим следствием должны будут иметь соответствующее изменение самих событий.

Но и здесь следует выделять серьёзно различающиеся ступени, как и в самом знании, так как вся эта расчетная процедура является лишь его действенным применением на практике. Когда такое действие осуществляется лишь в чувственно осязаемом мире, перед нами не более чем низшая ступень, и в этом конкретном случае можно говорить о собственно «магии». Но легко представить, что мы имеем дело с чем-то иным, когда речь идёт о действии, имеющем отзвуки в высших мирах. В этом последнем случае мы, очевидно, находимся на уровне «инициатическом» в самом полном смысле этого слова; во всех же мирах может активно действовать лишь тот, кто взошел на ступень «красной серы» (el-kebritul-ahmar), наименование которой указывает на сходство, для некоторых неожиданное, «науки о буквах» с алхимией.¹⁰ И действительно, эти две науки, понимаемые в их глубинном смысле, есть по сути одно; и то, что они, и та и другая, выражают, внешне, в разной форме, есть не что иное, как сама процедура инициации, которая тщательно воспроизводит процедуру космогоническую, тотальная реализация возможностей существа, неизбежно осуществляемая через прохождение этапов идентичных фазам тотальной реализации возможностей универсального существования¹¹.

1. Опубл. в V.I. (Le Voile d'Isis), февр. 1931.⁠ ↑
А. Le Voile d'Isis, октябрь 1930. - прим. пер.⁠ ↑
2. См. Цитадель Солнца розенкрейцеров, Город Солнца Кампанеллы и т. д. Именно с этим первым Гелиополисом следовало бы прежде всего соотносить циклическим символизм феникса.⁠ ↑
3. Эта форма может, впрочем, претерпевать изменения в соответствии с последующими традиционными реадаптациями, как это имело место для древнееврейского языка после Вавилонского пленения; мы говорим о реадаптации, потому что невероятно, чтобы древнее письмо реально было утрачено за краткий период времени в семьдесят лет, и даже удивительно, что, это обычно не замечают. Подобное должно было происходить, в эпохи более или менее отдаленные, и с письменностью других языков, в особенности, с алфавитом санскрита и, в некоторой степени, с китайскими идеограммами.⁠ ↑
4. Кажется, то же самое, несмотря на видимость «научных методов», можно сказать о результатах, полученных современной астрологией, столь далекой от подлинной традиционной астрологии. Последняя, ключи от которой, похоже, давно утеряны, была, однако, чем-то большим простого «гадательного искусства», хотя, разумеется, пригодной к применению и такого рода; но лишь во второстепенном и «попутном» качестве.⁠ ↑
5. Нам уже случалось отмечать связь, которая существует между символизмом «Книги жизни» и символизмом «Древа жизни». Листья дерева и буквы книги сходным образом олицетворяют все живые существа вселенной («десять тысяч существ» дальневосточной традиции).⁠ ↑
6. Нужно ещё заметить, что «Книга мира» есть в то же время «божественное послание» (el-risalatul-ilahiyah), архетип всех священных книг; традиционные писания есть лишь его перевод на человеческий язык. Это особенно настойчиво утверждается в Ведах и Коране; а идея «вечного Евангелия» показывает, что та же концепция не совсем чужда и христианству или, во всяком случае, не всегда была чужда.⁠ ↑
7. Есть и другие соответствия с элементами, чувственно воспринимаемыми качествами, небесными сферами и т. д.; так обстоит дело с арабским алфавитом, двадцать восемь букв которого также находятся в соответствии с фазами луны.⁠ ↑
8. Само это слово, sîmîâ, кажется, не является чисто арабским; вероятно, оно происходит от греческого semeia, «знаки», что примерно равнозначно каббалистической gematria, слову также греческого происхождения, производному не от geometria, как чаще всего полагают, но от grammateia (от gramata, «буквы»).⁠ ↑
9. В некоторых случаях можно также, посредством той же расчетной процедуры, решать вопросы доктринального порядка, и такое решение является иногда в самых примечательных символических формах.⁠ ↑
10. Seyidi Mohyiddin именуется as-Sheikhul-akbar wa al-Kebritul-ahmar.⁠ ↑
11. По меньшей мере, любопытно отметить, что сам масонский символизм, в котором «утерянное слово» и его поиски играют важную роль, характеризует степени посвящения выражениями, явно заимствованными из «науки о буквах»: читать по слогам, читать, писать. «Мастер», имеющий в числе атрибутов и письменную доску, если он и впрямь является тем, кем он должен быть, способен не только читать, но также и писать в «Книге жизни», то есть сознательно сотрудничать в осуществлении плана «Великого архитектора вселенной»; по одному этому можно судить о расстоянии, отделяющем номинальное владение этой степенью от подлинного ею обладания!⁠ ↑

Назад Далее

Минский корпус Рене Генона

Chapitre VI La Science des lettres (Ilmul-hurûf)1

Глава 6 Наука о буквах (ʿilm al-ḥurūf)1

Поиск

Предложить правку

Chapitre VI La Science des lettres (Ilmul-hurûf)¹

Глава 6 Наука о буквах (ʿilm al-ḥurūf)¹