Глава 27. Сайф аль-Ислам - Минский корпус Рене Генона

Chapitre XXVII Sayful-Islam¹

On a coutume, dans le monde occidental, de considérer l’islamisme comme une tradition essentiellement guerrière et, par suite, lorsqu’il y est question notamment du sabre ou de l’épée (es-sayf), de prendre ce mot uniquement dans son sens le plus littéral, sans même penser jamais à se demander s’il n’y a pas là en réalité quelque chose d’autre. Il n’est d’ailleurs pas contestable qu’un certain côté guerrier existe dans l’islamisme, et aussi que, loin de constituer un caractère particulier à celui-ci, il se retrouve tout aussi bien dans la plupart des autres traditions, y compris le christianisme. Sans même rappeler que le Christ lui-même a dit : « Je ne suis pas venu apporter la paix, mais l’épée² », ce qui peut en somme s’entendre figurativement, l’histoire de la Chrétienté au moyen âge, c’est-à-dire à l’époque où elle eut sa réalisation effective dans les institutions sociales, en fournit des preuves largement suffisantes ; et, d’autre part, la tradition hindoue elle-même, qui certes ne saurait passer pour spécialement guerrière, puisqu’on tend plutôt en général à lui reprocher de n’accorder que peu de place à l’action, contient pourtant aussi cet aspect, comme on peut s’en rendre compte en lisant la Bhagavadgîtâ. À moins d’être aveuglé par certains préjugés, il est facile de comprendre qu’il en soit ainsi, car dans le domaine social, la guerre, en tant qu’elle est dirigée contre ceux qui troublent l’ordre et qu’elle a pour but de les y ramener, constitue une fonction légitime, qui n’est au fond qu’un des aspects de la fonction de « justice » entendue dans son acception la plus générale. Cependant, ce n’est là que le côté le plus extérieur des choses, donc le moins essentiel : au point de vue traditionnel, ce qui donne à la guerre ainsi comprise toute sa valeur, c’est qu’elle symbolise la lutte que l’homme doit mener contre les ennemis qu’il porte en lui-même, c’est-à-dire contre tous les éléments qui, en lui, sont contraires à l’ordre et à l’unité. Dans les deux cas, du reste, et qu’il s’agisse de l’ordre extérieur et social ou de l’ordre intérieur et spirituel, la guerre doit toujours tendre également à établir l’équilibre et l’harmonie (et c’est pourquoi elle se rapporte proprement à la « justice »), et à unifier par là d’une certaine façon la multiplicité des éléments en opposition entre eux. Cela revient à dire que son aboutissement normal, et qui est en définitive son unique raison d’être, c’est la paix (es-salâm), laquelle ne peut être obtenue véritablement que par la soumission à la volonté divine (el-islâm), mettant chacun des éléments à sa place pour les faire tous concourir à la réalisation consciente d’un même plan ; et il est à peine besoin de faire remarquer combien, dans la langue arabe, ces deux termes, el-islâm et es-salâm, sont étroitement apparentés l’un à l’autre³.

Dans la tradition islamique, ces deux sens de la guerre, ainsi que le rapport qu’ils ont réellement entre eux, sont exprimés aussi nettement que possible par un hadîth du prophète, prononcé au retour d’une expédition contre les ennemis extérieurs : « Nous sommes revenus de la petite guerre sainte à la grande guerre sainte » (Rajâna min el jihâdil-açghar ila ‘l-jihâdil-akbar). Si la guerre extérieure n’est ainsi que la « petite guerre sainte⁴ », tandis que la guerre intérieure est la « grande guerre sainte », c’est donc que la première n’a qu’une importance secondaire vis-à-vis de la seconde, dont elle est seulement une image sensible ; il va de soi que, dans ces conditions, tout ce qui sert à la guerre extérieure peut être pris comme symbole de ce qui concerne la guerre intérieure⁵, et que ce cas est notamment celui de l’épée.

Ceux qui méconnaissent cette signification, même s’ils ignorent le hadîth que nous venons de citer, pourraient tout au moins remarquer à cet égard que, pendant la prédication, le khatîb, dont la fonction n’a manifestement rien de guerrier au sens ordinaire de ce mot, tient en main une épée, et que celle-ci, en pareil cas, ne peut être autre chose qu’un symbole, sans compter que, en fait, cette épée est habituellement en bois, ce qui la rend évidemment impropre à tout usage dans les combats extérieurs, et accentue par conséquent encore davantage ce caractère symbolique.

L’épée de bois remonte d’ailleurs, dans le symbolisme traditionnel, à un passé fort lointain, car elle est, dans l’Inde, un des objets qui figuraient dans le sacrifice védique⁶ ; cette épée (sphya), le poteau sacrificiel, le char (ou plus précisément l’essieu qui en est l’élément essentiel) et la flèche sont dits être nés du vajra ou foudre d’Indra :

« Quand Indra lança la foudre sur Vritra, celle-ci, ainsi lancée, devint quadruple… Les Brahmanes se servent de deux de ces quatre formes pendant le sacrifice, alors que les Kshatriyas se servent des deux autres dans la bataille⁷… Quand le sacrificateur brandit l’épée de bois, c’est la foudre qu’il lance contre l’ennemi⁸… »

Le rapport de cette épée avec le vajra est à noter tout particulièrement en vue de ce qui va suivre ; et nous ajouterons à ce propos que l’épée est assez généralement assimilée à l’éclair ou regardée comme dérivée de celui-ci⁹, ce que représente d’une façon sensible la forme bien connue de l’« épée flamboyante », indépendamment des autres significations que celle-ci peut également avoir en même temps, car il doit être bien entendu que tout véritable symbole renferme toujours une pluralité de sens, qui, bien loin de s’exclure ou de se contredire, s’harmonisent au contraire et se complètent les uns les autres.

Pour en revenir à l’épée du khatîb, nous dirons qu’elle symbolise avant tout le pouvoir de la parole, ce qui devrait d’ailleurs paraître assez évident, d’autant plus que c’est là une signification attribuée très généralement à l’épée, et qui n’est pas étrangère non plus à la tradition chrétienne, ainsi que le montrent clairement ces textes apocalyptiques :

« Il avait en sa main droite sept étoiles, et de sa bouche sortait une épée à deux tranchants et bien affilée ; son visage était aussi brillant que le soleil dans sa force¹⁰. » « Et il sortait de sa bouche¹¹ une épée tranchante des deux côtés pour frapper les nations¹²… »

L’épée sortant de la bouche ne peut évidemment avoir d’autre sens que celui-là, et cela d’autant plus que l’être qui est ainsi décrit dans ces deux passages n’est autre que le Verbe lui-même ou une de ses manifestations ; quant au double tranchant de l’épée, il représente un double pouvoir créateur et destructeur de la parole, et ceci nous ramène précisément au vajra. Celui-ci, en effet, symbolise aussi une force qui, bien qu’unique en son essence, se manifeste sous deux aspects contraires en apparence, mais complémentaires en réalité ; et ces deux aspects, de même qu’ils sont figurés par les deux tranchants de l’épée ou d’autres armes similaires¹³, le sont ici par les deux pointes opposées du vajra ; ce symbolisme est d’ailleurs valable pour tout l’ensemble des forces cosmiques, de sorte que l’application qui en est faite à la parole ne constitue qu’un cas particulier, mais qui d’ailleurs, en raison de la conception traditionnelle du Verbe et de tout ce qu’elle implique, peut être pris lui-même pour symboliser dans leur ensemble toutes les autres applications possibles¹⁴.

L’épée n’est pas seulement assimilée symboliquement à la foudre, mais aussi, de même que la flèche, au rayon solaire ; c’est à quoi se réfère visiblement le fait que, dans le premier des deux passages apocalyptiques que nous avons cités tout à l’heure, celui de la bouche de qui sort l’épée a le visage « brillant comme le soleil ». Il est d’ailleurs facile d’établir, sous ce rapport, une comparaison entre Apollon tuant le serpent Python avec ses flèches et Indra tuant le dragon Vritra avec le vajra ; et ce rapprochement ne saurait laisser aucun doute sur l’équivalence de ces deux aspects du symbolisme des armes, qui ne sont en somme que deux modes différents d’expression d’une seule et même chose. D’autre part, il importe de noter que la plupart des armes symboliques, et notamment l’épée et la lance, sont aussi très fréquemment des symboles de l’« Axe du Monde » ; il s’agit alors d’un symbolisme « polaire », et non plus d’un symbolisme « solaire », mais, bien que ces deux points de vue ne doivent jamais être confondus, il y a cependant entre eux certains rapports qui permettent ce qu’on pourrait appeler des « transferts » de l’un à l’autre, l’axe lui-même s’identifiant parfois à un « rayon solaire¹⁵ ». Dans cette signification axiale, les deux pointes opposées du vajra se rapportent à la dualité des pôles, considérés comme les deux extrémités de l’axe, tandis que, dans le cas des armes à double tranchant, la dualité, étant marquée dans le sens même de l’axe, se réfère plus directement aux deux courants inverses de la force cosmique, représentés aussi par ailleurs par des symboles tels que les deux serpents du caducée ; mais, comme ces deux courants sont eux-mêmes respectivement en relation avec les deux pôles et les deux hémisphères¹⁶, on peut voir par là que, en dépit de leur apparente différence, les deux figurations se rejoignent en réalité quant à leur signification essentielle¹⁷.

Le symbolisme « axial » nous ramène à l’idée de l’harmonisation conçue comme le but de la « guerre sainte » dans ses deux acceptions extérieure et intérieure, car l’axe est le lieu où toutes les oppositions se concilient et s’évanouissent, ou, en d’autres termes, le lieu de l’équilibre parfait, que la tradition extrême-orientale désigne comme l’« Invariable Milieu¹⁸ ». Ainsi, sous ce rapport, qui correspond en réalité au point de vue le plus profond, l’épée ne représente pas seulement le moyen comme on pourrait le croire si l’on s’en tenait à son sens le plus immédiatement apparent, mais aussi la fin même à atteindre, et elle synthétise en quelque sorte l’un et l’autre dans sa signification totale. Nous n’avons d’ailleurs fait que rassembler ici, sur ce sujet, quelques remarques qui pourraient donner lieu à bien d’autres développements ; mais nous pensons que, telles qu’elles sont, elles montreront suffisamment combien, qu’il s’agisse de l’islamisme ou de toute autre forme traditionnelle, ceux qui prétendent n’attribuer à l’épée qu’un sens « matériel » sont éloignés de la vérité.

1. Publié dans L’Islam et l’Occident (C.d.S.), 1947.⁠ ↑
2. Saint Matthieu, X, 34.⁠ ↑
3. Nous avons développé plus amplement ces considérations dans Le Symbolisme de la Croix, ch. VIII.⁠ ↑
4. Il est d’ailleurs bien entendu qu’elle ne l’est que lorsqu’elle est déterminée par des motifs d’ordre traditionnel ; toute autre guerre est harb et non pas jihâd.⁠ ↑
5. Naturellement, ceci ne serait plus vrai pour l’outillage des guerres modernes, ne serait-ce que du fait de son caractère « mécanique », qui est incompatible avec tout véritable symbolisme ; c’est pour une raison similaire que l’exercice des métiers mécaniques ne peut servir de base à un développement d’ordre spirituel.⁠ ↑
6. Voir A. K. Coomaraswamy, Le Symbolisme de l’épée, dans É. T., numéro de janvier 1938 ; nous empruntons à cet article la citation qui suit.⁠ ↑
7. La fonction des Brahmanes et celle des Kshatriyas peuvent être ici rapportées respectivement à la guerre intérieure et à la guerre extérieure, ou, suivant la terminologie islamique, à la « grande guerre sainte » et à la « petite guerre sainte ».⁠ ↑
8. Shatapatha Brâhmana, I, 2, 4.⁠ ↑
9. Au Japon notamment, suivant la tradition shintoïste, « l’épée est dérivée d’un éclair-archétype, dont elle est la descendante ou l’hypostase » (A. K. Coomaraswamy, ibid.).⁠ ↑
10. Apocalypse, I, 16. On remarquera ici la réunion du symbolisme polaire (les sept étoiles de la Grande Ourse, ou le sapta-riksha de la tradition hindoue) et du symbolisme solaire, que nous allons retrouver aussi dans la signification traditionnelle de l’épée elle-même.⁠ ↑
11. Il s’agit de « celui qui était monté sur le cheval blanc », le Kalki-avatâra de la tradition hindoue.⁠ ↑
12. Ibid., XIX, 15.⁠ ↑
13. Nous rappellerons notamment ici le symbole égéen et crétois de la double hache ; nous avons déjà expliqué que la hache est tout spécialement un symbole de la foudre, donc un strict équivalent du vajra.⁠ ↑
14. Sur le double pouvoir du vajra et sur d’autres symboles équivalents (notamment le « pouvoir des clefs »), voir les considérations que nous avons exposées dans La Grande Triade, ch. VI.⁠ ↑
15. Sans pouvoir insister ici sur cette question, nous devons tout au moins rappeler, à titre d’exemple, le rapprochement des deux points de vue dans le symbolisme grec de l’Apollon hyperboréen.⁠ ↑
16. Sur ce point encore, nous renverrons à La Grande Triade, ch. V.⁠ ↑
17. Voir Les Armes symboliques.⁠ ↑
18. C’est ce que représente aussi l’épée placée verticalement suivant l’axe d’une balance, l’ensemble formant les attributs symboliques de la justice.⁠ ↑

Глава 27 Сайф аль-Ислам¹

В западном мире принято относиться к исламу как к традиции в своей основе воинственной, и, следовательно, когда речь идёт заходит, собственно, о сабле или мече (as-sayf), то это слово воспринимается исключительно в его самом буквальном смысле, и при этом даже никогда не возникает вопросов, нет ли здесь в действительности чего-либо другого. Разумеется, неоспоримо то, что воинственный аспект существует в исламизме, как и то, что, отнюдь не являясь исключительной принадлежностью последнего, он точно так же присутствует в большинстве других традиций, включая христианство. Даже если не вспоминать о словах самого Христа: «Не мир я пришел принести, но меч»,² которые, в конце концов, могут пониматься метафорически, история христианства в средние века, то есть в эпоху его действительного осуществления в социальных институтах, дает тому достаточно веских доказательств. А с другой стороны, сама индусская традиция, которая, конечно, не может считаться в максимальной степени воинственной, потому что её, скорее, склонны упрекать за недостаточное место, отводимое действию, содержит, однако, также и этот аспект, в чем можно убедиться на основании прочтения Бхагавадгиты. Если не быть ослепленным определёнными предрассудками, нетрудно понять, что так оно и должно быть, ибо в социальной области война, поскольку она направлена против тех, кто нарушает порядок, и имеет целью вернуть их к нему, представляет собой законную функцию, которая по сути своей является лишь одним из аспектов функции «правосудия», понимаемого в самом широком смысле. Однако это лишь самая внешняя сторона вещей, а значит, и наименее сущностная: с традиционной точки зрения ту подлинную ценность подобным образом понимаемой войне придает то, что она символизирует борьбу, которую человек должен вести против врагов, таящихся в нем самом, то есть против всех тех элементов, которые в нем противятся порядку и единству. Впрочем, в обоих случаях — идёт ли речь о порядке внешнем и социальном или о порядке внутреннем и духовном — война всегда должна равным образом стремиться к установлению равновесия и гармонии (и именно поэтому она соотносится собственно с «правосудием»), и тем самым, в определённом смысле, объединять множественность противостоящих друг другу элементов. Впрочем, в обоих случаях – идёт ли речь о порядке внешнем и социальном или порядке внутреннем и духовном, – война всегда должна одинаково стремиться к установлению равновесия и гармонии (именно поэтому она соотносится с собственно «правосудием») и тем самым в некотором роде к объединению множества противостоящих друг другу элементов. Это равносильно тому, чтобы сказать, что её естественным результатом, который, в конечном счете, и есть её единственное основание существования, является мир (as-salâm), который в действительности не может быть достигнут иначе, как через подчинение божественной воле (al-islām), расставляющей все элементы на свои места с тем, чтобы привести их к содействию сознательному осуществлению их общего единого плана. И вряд ли нужно особо подчеркивать, насколько в арабском языке эти два понятия, al-islām и as-salâm*, родственны друг другу.³

В исламской традиции эти два смысла войны, как и реально существующее отношение между ними, предельно отчетливо выражены хадисом пророка, произнесенным по возвращении из военной экспедиции против внешних врагов: «Мы вернулись с малой священной войны на великую священную войну» (Rajaʿnā min al-jihādi l-aṣghar ila l-jihādi l-akbar). Если, таким образом, внешняя война есть лишь «малая священная война»,⁴ тогда как внутренняя война есть «великая священная война», то это потому, стало быть, что первая имеет всего лишь второстепенное значение по отношению ко второй, которой она есть лишь видимый образ. Само собой разумеется, что исходя из этого все средства ведения внешней войны могут быть приняты в качестве символов всего относящегося к войне внутренней,⁵ и именно таков случай меча.

Те, кто не признает такого значения, даже и в том случае, если они не знают только что приведенного нами хадиса, могли бы, по крайней мере, заметить в этом отношении, что во время проповеди khatīb [проповедник], деятельность которого очевидно совсем не воинственна в обычном смысле слова, держит в руке меч и что последний, в таком случае, и не мог бы быть не чем иным, как символом. Уже не говоря о том, что на самом деле такой меч обычно является деревянным, а это очевидным образом делает его непригодным для использования во внешних битвах и, следовательно, ещё больше подчеркивает этот символический характер.

Впрочем, деревянный меч в традиционном символизме восходит к очень отдаленному прошлому; так как в Индии он был одним из тех предметов, которые фигурировали в ведийском⁶ жертвоприношении; этот меч (sphya), ритуальный столб, колесница (или, точнее, ось, являющаяся самой существенной её частью) и стрела, говорят, родились из ваджры, или молнии Индры.

Когда Индра метнул молнию во Вритру, то сделал это таким образом, что она учетверилась… Брахманы во время жертвоприношения пользуются двумя из этих четырёх форм, тогда как кшатрии пользуются двумя другими в ходе битвы⁷… Когда жрец потрясает деревянным мечом, то это молния, которую он мечет во врага.⁸

Связь этого меча с ваджрой стоит особо отметить в виду дальнейшего изложения; и мы добавим в этой связи, что меч достаточно широко отождествляется с молнией или рассматривается как производное от неё,⁹ что чувственным образом являет хорошо известная форма «пылающего меча», вне зависимости от других значений, которыми она (эта форма) может обладать одновременно, ибо следует хорошо понимать, что всякий подлинный символ всегда обладает множественностью значений. Последние, отнюдь не будучи взаимоисключающими или противоречивыми, напротив, гармонично сочетаются между собой и дополняют друг друга.

Но, возвращаясь к мечу хадиса, скажем, что он символизирует прежде всего власть слова, что, впрочем должно казаться очевидным, тем более, что именно такое значение вообще очень часто приписываемое мечу и не чуждое также и христианской традиции, как об этом ясно свидетельствуют её апокалиптические тексты:

Он держал в деснице своей семь звезд; и из уст Его выходил острый с обеих сторон меч; и лицо Его – как солнце, сияющее в силе своей.¹⁰ Из уст же его исходит¹¹ острый меч, чтобы им поражать народы…¹²

Меч, выходящий из уст, очевидно, не может иметь иного значения, тем более что описываемое таким образом существо есть не что иное, как само Слово или одно из его проявлений; что же касается обоюдоострого меча, то он олицетворяет двойственное созидательное и разрушительное могущество слова, а это возвращает нас именно к ваджре. В самом деле, последняя также символизирует силу, которая, хотя и будучи единой по своей сути, проявляется в двух внешне противоречивых, но в реальности дополняющих друг друга аспектах; и эти два аспекта, подобно тому, как их олицетворяет двухстороннее лезвие, могущее принадлежать как мечу, так и другому сходному оружию¹³ символически передаются в данном случае двумя противоположными остриями ваджры; впрочем, этот символизм применим в отношении всей совокупности космических сил, так что приложение его к слову составляет лишь частный случай, который однако в силу традиционной концепции слова и всего, что оно подразумевает, может быть и сам принят как символическое олицетворение всех остальных возможных применений в их совокупности.¹⁴

Меч не только символически уподобляется молнии, но – так же, как и стрела – солнечному лучу: с этим очевидно соотносится тот факт, что в первом из двух процитированных нами отрывков из Апокалипсиса тот, из уст которого исходит меч, имеет лицо, «сияющее как солнце». Здесь, впрочем, легко провести сравнение между Аполлоном, убивающим змея Пифона своими стрелами, и Индрой, убивающим дракона Вритру с помощью ваджры; и такое сближение вероятно не должно оставлять никаких сомнений относительно равнозначности этих двух аспектов символизма оружия, которые, в конечном счете, суть лишь два различных способа выражения одного и того же. С другой стороны, важно отметить, что большинство разновидностей символического оружия, и особенно, меч и копье, зачастую являются также символами оси мира; речь идёт тогда о «полярном» символизме, но не о символизме «солярном»; и, однако, хотя эти две точки зрения никогда не следует смешивать, между ними всё же существуют определённые соотношения, делающие возможным то, что можно было бы назвать «переносами» с одного на другое, при том, что сама ось порою отождествляется с «солнечным лучом».¹⁵ В этом осевом значении два противоположных острия ваджры соотносятся с дуальностью полюсов, рассматриваемых как две оконечности оси, в это время, как в случае обоюдоострого оружия, дуальность, будучи обозначена по самому ходу оси, более непосредственно соотносится с двумя обратными друг другу потоками космической силы, в иных случаях обозначаемыми также такими символами, как две змеи кадуцея. Но так как эти два потока сами находятся в соответствующем соотношении с двумя полюсами и двумя гемисферами,¹⁶ здесь можно видеть, что, вопреки их кажущемуся различию, оба изображения на самом деле едины в том, что касается их сущностного значения.¹⁷

«Осевой» символизм возвращает нас к идее гармонизации, понимаемой как цель «священной войны», в двух её, внешнем и внутреннем, значениях, так как ось есть место примирения и затухания противоположностей, или, иными словами, место совершенного равновесия, которое дальневосточная традиция обозначает как «неизменную середину».¹⁸ Таким образом, с этой точки зрения, которая в действительности является самой глубокой, меч олицетворяет не только средство, как можно было бы подумать, останавливая внимание лишь на том его смысле, который сразу же бросается в глаза, но также и цель, которую надлежит достичь, и он, некоторым образом, в своем тотальном значении осуществляет синтез того и другого. Впрочем, мы всего лишь представили здесь некоторые замечания, которые могут дать повод для развертывания большого количества иных сюжетов; но мы полагаем, что даже и такие, какими они даны здесь, они достаточно убедительно показывают, насколько – идёт ли речь об исламе, или любой другой традиционной форме – далеки от истины те, кто склонен приписывать мечу смысл исключительно «материальный».

1. Опубл. в L'Islam et I'Occident (C.d.S.), 1947.⁠ ↑
2. Мф. 10:34.⁠ ↑
3. Эти соображения были более подробно рассмотрены нами в «Символизм креста», гл. VIII.⁠ ↑
4. Впрочем, само собой разумеется, что она является таковой лишь тогда, когда она определяется мотивами традиционного порядка; всякая же другая война есть ḥarb, а не jihād.⁠ ↑
5. Разумеется, все это уже неприменимо к инструментарию современных войн, что, по-видимому, объясняется его «механическим» характером, несовместимым с каким бы то ни было подлинным символизмом; по той же причине выполнение механических ремесел не может служить основанием для развития духовного порядка.⁠ ↑
6. См. А. Кумарасвами, Символизм меча, в E.Т., янв. 1939, мы позаимствовали из этой статьи цитату, которую приводим ниже.⁠ ↑
7. Функции брахманов и кшатриев могут быть соотнесены здесь, соответственно, с войной внутренней и внешней, или, следуя исламской терминологии, с «великой священной войной» и «малой священной войной».⁠ ↑
8. «Шатапатха-брахмана», I, 2, 4.⁠ ↑
9. Особенно, в Японии, согласно синтоистской традиции, «меч есть производное от молнии-архетипа, которой он есть порождение или ипостась» (А. Кумарасвами, там же).⁠ ↑
10. Откр. 1:16. Здесь можно заметить соединение полярного символизма (семь звезд Большой Медведицы, или сапта-рикша индусской традиции) и символизма солярного, наличие которого в традиционном значении самого меча мы также вскоре отметим.⁠ ↑
11. Речь идёт о «сидящем на белом коне» Калки-аватаре индусской традиции.⁠ ↑
12. Откр. 19:15.⁠ ↑
13. Напомним здесь, в частности, об эгейском и критском символе двойной секиры; мы уже говорили, что секира есть символ совершенно специализированным образом, относящийся к молнии, и следовательно она представляет собой, точный эквивалент ваджры.⁠ ↑
14. Относительно двойного могущества ваджры, а также касательно других эквивалентных символов (в частности, «власти ключей») см. соображения, приведенные нами в работе «Великая триада», гл. VI.⁠ ↑
15. Не имея возможности развивать этот вопрос, мы должны, тем не менее, напомнить в качестве примера сближение этих двух точек зрения в греческом символизме Аполлона Гиперборейского.⁠ ↑
16. По этому пункту мы также отсылаем к работе «Великая триада», гл. V.⁠ ↑
17. См. гл. «Символическое оружие».⁠ ↑
18. Это то же, что изображается ещё и мечом, помещенным вертикально по оси весов, так что все целое являет символические атрибуты правосудия.⁠ ↑

Назад Далее

Минский корпус Рене Генона

Chapitre XXVII Sayful-Islam1

Глава 27 Сайф аль-Ислам1

Поиск

Предложить правку

Chapitre XXVII Sayful-Islam¹

Глава 27 Сайф аль-Ислам¹