Глава 6. Новые заметки о тайном языке Данте - Минский корпус Рене Генона

Chapitre VI Nouveaux aperçus sur le langage secret de dante

En parlant précédemment des deux tomes du dernier livre de M. Luigi Valli, nous mentionnions l’ouvrage que, suivant les mêmes idées directrices, M. Gaetano Scarlata a consacré au traité De vulgari eloquentia de Dante, ou plutôt, comme il préfère le désigner (car le titre n’a jamais été fixé exactement), De vulgaris eloquentiae doctrina, suivant l’expression employée par l’auteur lui-même pour en définir le sujet dès le début, et afin de mettre en évidence son intention quant au contenu doctrinal de la poésie en langue vulgaire¹. En effet, ceux que Dante appelle poeti volgari, ce sont ceux dont les écrits avaient, comme il dit, verace intendimento, c’est-à-dire contenaient un sens caché conformément au symbolisme des « Fidèles d’Amour », puisqu’il les oppose aux litterali (et non litterati comme on l’a lu parfois inexactement), ou à ceux qui écrivaient seulement dans le sens littéral. Les premiers sont pour lui les vrais poètes, et il les appelle aussi trilingues doctores, ce qui peut s’entendre extérieurement du fait qu’une telle poésie existait dans les trois langues italienne, provençale (non pas « française » comme le dit à tort M. Scarlata) et espagnole, mais signifie en réalité (aucun poète n’ayant jamais écrit en fait dans ces trois langues) qu’elle devait s’interpréter suivant un triple sens² ; et Dante, au sujet de ces trilingues doctores dit que maxime conveniunt in hoc vocabulo quod est Amor, ce qui est une allusion assez évidente à la doctrine des « Fidèles d’Amour ».

Au sujet de ceux-ci, M. Scarlata fait une remarque très juste : il pense qu’ils n’ont jamais dû constituer une association suivant des formes rigoureusement définies, plus ou moins semblables à celles de la Maçonnerie moderne par exemple, avec un pouvoir central établissant des « filiales » dans les diverses localités ; et nous pouvons ajouter, à l’appui de cette remarque, que dans la Maçonnerie elle-même, rien de tel n’a jamais existé avant la constitution de la Grande Loge d’Angleterre en 1717. Il ne semble d’ailleurs pas que M. Scarlata ait saisi toute la portée du fait, qu’il croit devoir attribuer simplement aux circonstances, peu favorables à l’existence d’une institution se présentant sous des dehors plus stables ; en réalité, comme nous l’avons déjà dit souvent, une organisation véritablement initiatique ne peut pas être une « société » au sens moderne de ce mot, avec tout le formalisme extérieur qu’il implique ; lorsqu’on voit apparaître des statuts, des règlements écrits et autres choses de ce genre, on peut être sûr qu’il y a là une dégénérescence donnant à l’organisation un caractère « semi-profane », si l’on peut employer une telle expression. Mais, pour ce qui est d’ordre proprement initiatique, M. Scarlata n’est pas allé au fond des choses, et il paraît même ne pas s’en être approché autant que M. Valli ; il voit surtout le côté politique, somme toute accessoire, et il parle constamment de « sectes », point sur lequel nous nous sommes amplement expliqué dans notre précédent chapitre ; il ne tire, dans ses développements, que peu de conséquences de l’affirmation de la doctrine (ésotérique et non hérétique) de l’amor sapientiae, qui est pourtant tout l’essentiel, le reste tenant seulement aux contingences historiques. Il est d’ailleurs possible que le sujet de cette étude se soit prêté assez facilement à ce qui nous apparaît comme une erreur de perspective : le De vulgaris eloquentiae doctrina a un lien direct avec le De monarchia, et, par conséquent, se rattache à la partie de l’œuvre de Dante où les applications sociales tiennent la place la plus considérable ; mais ces applications elles-mêmes peuvent-elles être bien comprises si on ne les rapporte pas constamment à leur principe ? Le plus fâcheux est que M. Scarlata, quand il passe à des vues historiques d’ensemble, se soit laissé entraîner à des interprétations plus que contestables : ne va-t-il pas jusqu’à faire de Dante et des « Fidèles d’Amour » des adversaires de l’esprit du moyen âge et des précurseurs des idées modernes, animés d’un esprit « laïque » et « démocratique » qui serait en réalité tout ce qu’il y a de plus « anti-initiatique » ? Cette seconde partie de son livre, où il y a pourtant des indications intéressantes, notamment sur les influences orientales à la cour de Frederic II et dans le mouvement franciscain, serait à reprendre sur des bases plus conformes au sens traditionnel ; il est vrai qu’elle n’est présentée que comme une « première tentative de reconstruction historique », et qui sait si l’auteur ne sera pas amené par ses recherches ultérieures à la rectifier lui-même ?

Une des causes de la méprise de M. Scarlata est peut-être dans la façon dont Dante oppose l’usage du vulgare à celui du latin, langue ecclésiastique, et aussi la manière de symboliser des poètes, selon le verace intendimento, à celle des théologiens (cette dernière étant plutôt une simple allégorie) ; mais c’est aux yeux des adversaires de Dante, ou (ce qui revient souvent au même en pareil cas) de ceux qui ne le comprenaient pas, que le vulgare n’était que le sermolaicus, alors que pour lui-même il était tout autre chose ; et d’autre part, au point de vue strictement traditionnel, la fonction des initiés n’est-elle pas plus véritablement « sacerdotale » que celle d’un « clergé » exotériste qui ne possède que la lettre et s’arrête à l’écorce de la doctrine³ ? Le point essentiel, ici, est de savoir ce que Dante entend par l’expression vulgare illustre qui peut sembler étrange et même contradictoire si l’on s’en tient au sens ordinaire des mots, mais qui s’explique si l’on remarque qu’il fait vulgare synonyme de naturale : c’est la langue que l’homme apprend directement par transmission orale (comme l’enfant, qui au point de vue initiatique représente le néophyte, apprend sa propre langue maternelle), c’est-à-dire, symboliquement, la langue qui sert de véhicule à la tradition, et qui peut, sous ce rapport, s’identifier à la langue primordiale et universelle. Ceci touche de près, comme on le voit, à la question de la mystérieuse « langue syriaque » (loghah sûryâniyah) dont nous avons parlé dans de précédents articles⁴ ; il est vrai que, pour Dante, cette « langue de la révélation » semble avoir été l’hébreu, mais, comme nous le disions alors, une telle affirmation ne doit pas être prise à la lettre, la même chose pouvant être dite de toute langue qui a un caractère « sacré », c’est-à-dire qui sert à l’expression d’une forme traditionnelle régulière⁵. D’après Dante, la langue parlée par le premier homme, créé immédiatement par Dieu, fut continuée par ses descendants jusqu’à l’édification de la tour de Babel ; ensuite, « hanc formam locutionis hereditati sunt filii Heber... ; hiis solis post confusionem remansit » ; mais ces « fils d’Heber » ne sont-ils pas tous ceux qui ont gardé la tradition, bien plutôt qu’un peuple déterminé ? Le nom d’« Israël » n’a-t-il pas été souvent employé aussi pour désigner l’ensemble des initiés, quelle que soit leur origine ethnique, et ceux-ci qui en fait forment réellement le « peuple élu » ne possèdent-ils pas la langue universelle qui leur permet à tous de se comprendre entre eux, c’est-à-dire la connaissance de la tradition unique qui est cachée sous toutes les formes particulières⁶ ? D’ailleurs, si Dante avait pensé qu’il s’agissait réellement de la langue hébraïque, il n’aurait pas pu dire que l’Église (désignée par le nom énigmatique de Petramala) croit parler la langue d’Adam, puisqu’elle parle, non l’hébreu, mais le latin, pour lequel il ne semble pas que personne ait jamais revendiqué la qualité de langue primitive ; mais, si l’on entend par là qu’elle croit enseigner la véritable doctrine de la révélation, tout devient parfaitement intelligible. Au surplus, même en admettant que les premiers Chrétiens, qui possédaient cette véritable doctrine, aient effectivement parlé l’hébreu (ce qui serait historiquement inexact, car l’araméen n’est pas plus l’hébreu que l’italien n’est le latin) les « Fidèles d’Amour », qui se considéraient comme leurs continuateurs, n’ont jamais prétendu reprendre cette langue pour l’opposer au latin, comme ils auraient logiquement dû le faire s’il fallait s’en tenir à l’interprétation littérale⁷.

On voit que tout cela est fort loin de la signification purement « philologique » qu’on attribue habituellement au traité de Dante, et qu’il s’agit au fond de bien autre chose que de l’idiome italien : et même ce qui se rapporte réellement à celui-ci peut avoir aussi, en même temps, une valeur symbolique. C’est ainsi que, lorsque Dante oppose telle cité ou telle région à telle autre, il ne s’agit pas simplement d’une opposition linguistique, ou que, lorsqu’il cite certains noms comme ceux de Petramala, des Papienses ou des Aquilegienses, il y a dans ce choix (même sans aller jusqu’à la considération d’un symbolisme géographique proprement dit) des intentions assez transparentes, comme l’avait déjà remarqué Rossetti ; et, naturellement, il faut souvent, pour comprendre le vrai sens de tel ou tel mot apparemment insignifiant, se reporter à la terminologie conventionnelle des « Fidèles d’Amour ». M. Scarlata fait très justement observer que ce sont presque toujours les exemples (y compris ceux qui semblent n’avoir qu’une valeur purement rhétorique ou grammaticale) qui donnent la clef du contexte ; il y avait là, en effet, un excellent moyen de détourner l’attention des « profanes », qui ne pouvaient y voir que des phrases quelconques et sans importance ; on pourrait dire que ces exemples jouent là un rôle assez comparable à celui des « mythes » dans les dialogues platoniciens, et il n’y a qu’à voir ce que font de ceux-ci les « critiques » universitaires pour être fixé sur la parfaite efficacité du procédé qui consiste à mettre ainsi en « hors-d’œuvre », si l’on peut dire, ce qu’il y a précisément de plus important.

En somme, ce que Dante semble avoir eu essentiellement en vue, c’est la constitution d’un langage apte, par la superposition des sens multiples, à exprimer dans la mesure du possible la doctrine ésotérique ; et, si la codification d’un tel langage peut être qualifiée de « rhétorique », c’est là, en tout cas, une rhétorique d’un genre bien spécial, aussi éloignée de ce qu’on entend aujourd’hui par ce mot que la poésie des « Fidèles d’Amour » l’est de celle des modernes, dont les prédecesseurs sont ces litterali à qui Dante reprochait de rimer « sottement » (stoltamente) sans enfermer dans leurs vers aucun sens profond⁸. Suivant le mot de M. Valli que nous avons déjà cité, Dante se proposait tout autre chose que de « faire de la littérature », et cela revient à dire qu’il était précisément tout le contraire d’un moderne ; son œuvre, loin de s’opposer à l’esprit du moyen âge, en est une des plus parfaites synthèses, au même titre que celle des constructeurs de cathédrales ; et les plus simples données initiatiques permettent de comprendre sans peine qu’il y a à ce rapprochement des raisons très profondes.

1. Le origini della letteratura italiana nel pensiero di Dante, Palermo, 1930.⁠ ↑
2. Sans doute faut-il entendre par là trois sens supérieurs au sens littéral, de sorte que, avec celui-ci, on aurait les quatre sens dont parle Dante dans le Convito, ainsi que nous l’avons indiqué au début de notre étude sur L’Ésotérisme de Dante.⁠ ↑
3. Selon l’ordre hiérarchique normal, l’initié est au-dessus du « clerc » ordinaire (fût-il théologien), tandis que le « laïque » est naturellement au-dessous de celui-ci.⁠ ↑
4. La Science des lettres (n° de février 1931), et La Langue des oiseaux (n° de novembre 1931).⁠ ↑
5. Il va sans dire que, quand on oppose « langues vulgaires » à « langues sacrées », on prend le mot « vulgaire » dans son sens habituel ; si on le prenait au sens de Dante, cette expression ne s’appliquerait plus, et c’est plutôt « langues profanes » qu’il faudrait dire pour éviter toute équivoque.⁠ ↑
6. Voir à ce propos le chapitre sur Le Don des langues dans Aperçus sur l’Initiation.⁠ ↑
7. Ajoutons encore que, comme le note M. Scarlata, l’idée de la continuation de la langue primitive est contredite par les paroles que Dante lui-même, dans la Divine Comédie, attribue à Adam ( Paradiso, XXVI, 124). Ces paroles peuvent d’ailleurs s’expliquer par la considération des périodes cycliques : la langue originelle fut tutta spenta dès la fin du Krita-Yuga, donc bien avant l’entreprise du « peuple de Nemrod », qui correspond seulement au début du Kali-Yuga.⁠ ↑
8. C’est à peu près de la même façon que les prédécesseurs des chimistes actuels sont, non les véritables alchimistes, mais les « souffleurs » ; qu’il s’agisse des sciences ou des arts, la conception purement « profane » des modernes résulte toujours d’une semblable dégénérescence.⁠ ↑

Глава 6 Новые заметки о тайном языке Данте

Говоря в предыдущей главе о двух томах последней книги г-на Луиджи Валли, мы упоминали произведение, которое, руководствуясь теми же идеями, г-н Гаэтано Скарлата посвятил трактату Данте De vulgari eloquentia, или, скорее, как он предпочитает называть этот трактат (ибо заглавие никогда не было чётко фиксировано), De vulgaris eloquentiae doctrina, согласно выражению, употребленному самим автором, чтобы с самого начала определить сюжет труда и чтобы сделать очевидным его намерения касательно доктринального содержания поэзии на обыденном языке¹. Действительно, произведения тех поэтов, кого Данте называет poeti volgari, имели, как говорит он, verace intendimento, т. е. заключали в себе скрытый смысл, в соответствии с символизмом «Преданных любви». Он противопоставляет их litterali (а не litterati, как иногда неточно читали), или тем, кто писал только в литературном смысле. Первые для него – истинные поэты, и он именует их также trilingues doctores, и это можно объяснить, с одной стороны, как следствие существования такой поэзии на трёх языках: итальянском, провансальском (не «французском», как это ошибочно заявляет Скарлата) и испанском. Но никакой поэт на самом деле никогда не писал на этих трёх языках, потому в действительности это название означает тройной смысл толкования². Об этих trilingues doctores Данте говорит, что maxime conveniunt in hoc vocabulo quod est Amor, и это достаточно ясно намекает на доктрину «Преданных любви».

По поводу этих последних г-н Скарлата делает очень справедливое замечание: он полагает, что они никогда не составляли ассоциацию, подчиненную жестко определённым формам, более или менее сходным с формами современного масонства, например, с центральной властью, учреждающей «филиалы» в различных местностях; а мы можем добавить, опираясь на это замечание, что и в самом масонстве ничего подобного не существовало до учреждения Великой Ложи Англии в 1717 году. Не похоже, однако, чтобы г-н Скарлата уловил все значение этого факта, который он считает должным приписать просто обстоятельствам, неблагоприятным для существования института, являющего себя в более оформленном виде; реально же, как мы говорили, подлинно инициатическая организация не может быть «обществом» в современном смысле этого слова, со всеми внешними атрибутами, которые оно предполагает. Когда мы видим, что появляются статуты, писаные правила и прочее в том же роде, можно быть уверенными, что налицо вырождение, придающее организации «полупрофанический» характер, если можно употребить такое выражение. Но что до уровня собственно инициатического, то г-н Скарлата не проник в глубину вещей и, похоже, даже не приблизился к ней так, как г-н Валли. Он придает особое значение политической стороне, в конечном счете, вспомогательной, и постоянно говорит о «сектах», а это пункт, по которому мы достаточно пространно объяснились в предыдущей главе. В своих рассуждениях он делает слишком мало выводов из тезиса доктрины (эзотерической, а не еретической) об amor sapientiae, который, однако, есть самое главное, тогда как остальное относится лишь к преходящим историческим обстоятельствам. Впрочем, возможно, что самый сюжет этого произведения Данте довольно легко подталкивает к тому, что мы называем ошибкой перспективы: De vulgaris eloquentiae doctrina находится в прямой связи с De monarchia и, следовательно, соотносится с частью того труда Данте, где социальные аспекты занимают самое значительное место. Но сами эти аспекты могут ли быть хорошо поняты, если их не соотносить постоянно с их принципом? Самое досадное состоит в том, что г-н Скарлата, когда он переходит к общеисторической панораме, позволяет себе увлекаться более чем спорными интерпретациями и доходит до того, что делает из Данте и «Преданных любви» противников духа средневековья и предшественников современных идей, воодушевляемых «светским» и «демократическим» духом, что в действительности было бы самым что ни на есть «антиинициатическим». Эту вторую часть его книги, где, однако, есть интересные замечания, в частности, относительно восточных влияний при дворе Фридриха II и во францисканском движении, следовало бы переделать на основаниях, более соответствующих традиционному смыслу; верно, что она представлена как всего лишь «первая попытка исторической реконструкции», и кто знает, не побудят ли дальнейшие изыскания самого автора переделать её?

Одной из причин ошибки г-на Скарлаты является, быть может, манера, в которой Данте противопоставляет использование vulgare использованию латыни, языка церковного, а также и манера символизировать поэтов, согласно verace intendimento, наподобие теологов (притом скорее всего здесь налицо простая аллегория); в глазах противников Данте или же (что часто оказывалось одним и тем же) тех, кто его не понимал, vulgare означало всего лишь sermolaicus, тогда как для него самого это было совсем иное. А с другой стороны, с точки зрения строго традиционной, разве функция «посвященных» и в самом деле не была более «священнодейственной», чем функция экзотерического «духовенства», которое владеет всего лишь буквой и останавливается перед самым внешним покровом доктрины?³ Самое важное – понять, что Данте подразумевает под выражением vulgare illustre, которое может показаться странным и даже противоречивым, если придерживаться обычного значения слов, но которое становится понятным, если заметить, что Данте делает vulgare синонимом naturale: это язык, который человек изучает непосредственно путём устной передачи (как ребенок, который с инициатической точки зрения олицетворяет неофита, изучая свой собственный родной язык), т. е. символически язык, который служит колесницей традиции и который может в этом отношении быть отождествленным с языком изначальным и универсальным. Это вплотную касается, как видим, вопроса о таинственном «сириакском языке» (loghah sûryâniyah), о котором мы говорим в предыдущих статьях⁴; верно, что для Данте этим «языком откровения», похоже, был древнееврейский, но подобное утверждение не следует понимать буквально, поскольку то же самое можно сказать о любом языке, имеющем характер «священного», т. е. служащем для выражения правильной традиционной формы⁵. Согласно Данте, разговорный язык первого человека, сотворённый непосредственно Богом, оставался языком его потомков вплоть до построения Вавилонской башни; затем hanc formam locutionis hereditati sunt filii Heber...; hiis solis post confusionem remansit; но этими «сыновьями» – разве не являются скорее всего те, кто сохранил традицию, нежели какой-то определенный народ? Разве также и имя «Израиль» не употреблялось зачастую для обозначения совокупности посвященных, каково бы ни было их этническое происхождение, а те, кто действительно образуют «избранный народ», разве они не обладают универсальным языком, который позволяет им всем понимать друг друга, т. е. знанием единой традиции, скрытой под всеми этими частными формами?⁶ Впрочем, если бы Данте и впрямь думал, что речь действительно идёт о древнееврейском языке, то он не мог бы сказать, что Церковь (обозначаемая загадочным именем Petramala) считает себя говорящей на языке Адама, ибо она говорит не на древнееврейском, а на латыни, для которой, кажется, никто никогда не требовал статуса первоначального языка. Но если под этим подразумевать, что она полагает себя дающей истинную доктрину откровения, то все становится совершенно ясным. Сверх того, даже если допустить, что первые христиане, которые обладали этой истинной доктриной, действительно говорили на древнееврейском (что исторически было бы неточно, так как арамейский является еврейским не больше, чем итальянский латынью), то «Преданные любви», которые считали себя их продолжателями, никогда не претендовали на этот язык, дабы противопоставить его латыни, что они логически должны были бы сделать, если придерживаться буквального истолкования⁷.

Мы видим, что все это очень далеко от чисто «филологического» значения, которое обычно приписывается трактату Данте, и что речь идёт, по сути, о чем-то совсем ином, нежели итальянский язык; и даже то, что реально относится к нему, может также иметь и символическое значение. Так, когда Данте противопоставляет тот или иной город (или область) другому, речь идёт не просто о лингвистической оппозиции, или когда называет такие имена, как Petramala, Papienses или Aquilegienses, в этом выборе (даже не входя в рассмотрение географического символизма в собственном смысле слова) можно обнаружить весьма прозрачные интенции, как это уже отметил Россетти; и естественно, зачастую следует, дабы понять подлинный смысл того или иного, видимо, незначащего слова, обращаться к условной терминологии «Преданных любви». Г-н Скарлата делает очень справедливое наблюдение, что почти всегда это примеры (включая те, которые кажутся имеющими лишь чисто риторическое или грамматическое значение), дающие ключ к контексту. Это и в самом деле было великолепное средство отвлечь внимание «профанов», которые увидели здесь лишь заурядные и незначащие фразы; можно было бы сказать, что эти примеры играют тут роль, вполне сравнимую с ролью «мифов» в платоновских диалогах, и стоит лишь посмотреть, что выделывают с последними университетские «критики», дабы увериться в совершенной эффективности процедуры, которая состоит в превращении в «закуску», если можно так выразиться, именно того, что является самым важным.

В конечном счете, похоже, Данте, по существу, сделал попытку создать язык, способный посредством наложения многообразных смыслов, выразить по мере возможности эзотерическую доктрину; и если кодификация такого языка может быть определена как «риторическая», то это риторика совершенного рода, столь же далекая от того, что сегодня подразумевают под этим словом, как поэзия «Преданных любви» далека от поэзии наших современников, предшественниками которых являются эти litterali, которых Данте упрекал в «глупом» (stoltamente) рифмовании без вкладывания в их стихи какого-либо глубокого смысла⁸. Согласно выражению г-на Валли, которое мы уже цитировали, Данте стремился к чему-то иному, нежели «занятию литературой», а это равносильно тому, чтобы сказать, что он как раз был полной противоположностью современного человека. Его творчество, далекое противостояния духу средневековья, является одним из его самых совершенных синтезов, точно так же, как и творчество строителей соборов; и самые простые инициатические знания позволяют без труда понять, что есть очень глубокие основания для такого сближения.

1. Le origini della letteratura italiana nel pensiero di Dante, Палермо, 1930.⁠ ↑
2. Несомненно, под этим следует понимать три смысла, высших по отношению к смыслу буквальному, так что, вместе с этим последним, будет четыре смысла, о которых говорит Данте в Convito, как мы уже указывали в начале нашего исследованияЭзотеризм Данте*.⁠ ↑
3. Согласно нормальному иерархическому порядку, посвященный выше обычного «клирика» (будь он даже теологом), тогда как «лаик» («мирянин»), естественно, ниже последнего.⁠ ↑
4. La science des letters (февр., 1931) и La langue des oiseaux (ноябрь, 1931).⁠ ↑
5. Само собой разумеется, что, когда противопоставляют «разговорные языки» «языкам священным», то слово «разговорный» [vulgaire] берут в его обычном смысле; если бы его брали в смысле Данте, то это выражение было бы не применимо, и во избежание двусмысленности следовало бы говорить о «профанических языках».⁠ ↑
6. См. в этой связи главу «Дар языков» книги «Заметки об инициации». [Выражение «сириакский язык» смущает иных, а потому соответствующий оборот у Генона нередко переводят как «сирийский язык». Однако это не одно и то же, и есть основания полагать, что речь идёт скорее всего о языке арамейском. На нем, как известно, говорил Христос. Как сообщается в одной из католических газет, недавно в Сирии, в деревне Маалюля, открылся центр по изучению этого языка, который руководитель центра Джордж Ризк именует «сирьякским диалектом». В настоящее время на этом диалекте говорят жители нескольких деревень в округе Каламун, где и расположена получившая ныне всемирную известность Маалюля. Сегодня носителями сирьякского диалекта остаются всего 6 тысяч человек, а когда-то в ассирийской империи и сменившей её персидской державе Ахменидов этот язык был распространен чрезвычайно – прим. пер.]⁠ ↑
7. Добавим ещё, что, как это отмечает г-н Скарлата, идее непрерывного продолжения первоначального языка противоречат слова, которые сам Данте в «Божественной Комедии» приписывает Адаму (Рай, XXVI, 124). Эти слова, впрочем, могут быть объяснены рассмотрением циклических периодов: первоначальный язык был tutta spenta с конца крита-юги, следовательно, ранее начинания «Немвродова народа», что соответствует только началу кали-юги.⁠ ↑
8. Примерно так же предшественниками современных химиков являются не настоящие алхимики, но «стеклодувы»; идёт ли речь о науках или об искусствах, чисто «профаническая» концепция современных людей всегда имеет своим итогом подобное вырождение.⁠ ↑

Назад Далее

Минский корпус Рене Генона

Chapitre VI Nouveaux aperçus sur le langage secret de dante

Глава 6 Новые заметки о тайном языке Данте

Поиск

Предложить правку