Глава 5 Тайный язык Данте и «преданные любви» (часть 2)
Мы посвятили предыдущую главу важному труду, опубликованному в 1928 году под этим заглавием г-ном Луиджи Валли; в 1931 году мы узнали о внезапной и безвременной кончине автора, от которого мы ожидали других произведений, не менее достойных интереса; потом к нам пришел второй том, носящий то же заглавие, что и первый, и заключающий в себе, вместе с ответами на замечания по поводу положений, развитых в этом первом томе, некоторое число дополнительных заметок1.
Возражения, свидетельствующие о непонимании, почти все могут быть сведены к двум категориям: одни вытекают из «литературной критики», пропитанной всеми школьными и университетскими предрассудками, другие из католических кругов, где не хотят допустить, будто Данте принадлежал к инициатической организации. В конечном счете, все сходятся, хотя и по разным причинам, в отрицании наличия эзотеризма именно там, где он обнаруживает себя с наиболее ослепительной очевидностью. Похоже, автор придает большее значение первой категории, с которой он дискутирует более подробно, нежели с католическими кругами; мы же, со своей стороны, попытаемся поступить как раз наоборот, усматривая в возражениях этих последних ещё более серьёзные деформации современной ментальности. Но это различие аспектов объясняется специальной точкой зрения, которой пожелал придерживаться г-н Валли и которая есть точка зрения именно «исследователя» и историка. Именно этой точкой зрения, слишком внешней, обусловлено определённое количество пробелов и неточностей языка, на которые мы уже указали в предыдущей главе; г-н Валли признает, именно в связи с последней, что «он никогда не имел контакта с инициатическими традициями какого-либо рода» и «по своему умственному складу он именно критик». Тем более примечательно, что он пришел к выводам, столь удаленным от выводов обычной «критики» и которые даже достаточно удивительны со стороны того, кто заявляет о своей воле быть «человеком XX века». Тем не менее достойно сожаления, что он предубежденно отказывается освоить понятие традиционной ортодоксии, что он упорствует в употреблении неприятного термина «секты», применяя его к организациям инициатического, а не религиозного характера, и что он отрицает смешение им «мистического» и «инициатического», хотя он его повторяет ещё и на протяжении всего этого второго тома. Но эти недостатки ни в коей мере не должны мешать нашему признанию его большой заслуги в том, что он, «профан», какой он есть и каким он хочет оставаться, заметил большую часть истины вопреки всем препонам, которые его воспитание естественно должно было воздвигать на этом пути, и что он высказал её, не опасаясь нареканий, которые он должен был навлечь на себя со стороны тех, кто по той или иной причине заинтересован в том, чтобы она осталась неизвестной.
Мы отметим только два или три типичных примера непонимания со стороны университетских «критиков»: некоторые дошли до того, что стали утверждать, будто прекрасная поэзия не может быть символической. Им кажется, что произведение искусства достойно восхищения лишь в том случае, если оно ничего не означает, и что наличие глубокого смысла разрушает его художественную ценность! Здесь налицо высказанная предельно ясно та «профаническая» концепция, на которую мы в последнее время неоднократно указывали и по поводу искусства вообще, и по поводу поэзии в частности, как на проявление чисто современного вырождения и нечто прямо противоположное тому характеру, который искусства так же, как и науки, имели у своих истоков и который они всегда сохраняли во всякой традиционной цивилизации. Отметим в этой связи довольно интересную формулировку, цитируемую г-ном Валли: во всяком средневековом искусстве, в противоположность современному искусству, «речь идёт о воплощении идеи, а не об идеализации реальности»; мы сказали бы, чувственно воспринимаемой реальности, потому что идея также есть реальность, и даже реальность высшего порядка. Это «воплощение идеи» в некой форме и есть не что иное, как символизм.
Другие критики выдвинули поистине комическое возражение: для поэтов было бы «низко», заявляют они, писать на «жаргоне», т. е. на условном языке; очевидно, они усматривают в этом только разновидность трусости и уклончивости. По правде сказать, быть может, г-н Валли и сам чрезмерно настаивал, как мы уже отмечали, на склонности «Преданных любви» к тому, чтобы скрываться из соображений осторожности; бесспорно, это и впрямь существовало, и такова была необходимость, навязанная обстоятельствами. Но это лишь самая незначительная и сугубо внешняя из причин употребления ими языка не только условного, но прежде всего символического. Можно было найти примеры аналогичного употребления при совершенно иных обстоятельствах, где вовсе не было опасным говорить ясно, если бы это было возможно; можно сказать, что даже тогда считалось целесообразным отодвигать в сторону тех, кто не был «квалифицирован», а это свидетельствует уже об озабоченности совсем иного рода, нежели простая осторожность. Но особо следует подчеркнуть, что истины некоторого рода по самой своей природе могут быть выражены только символически.
Наконец, нашлись и такие, которые сочли неправдоподобным существование символической поэзии у «Преданных любви», потому что это был бы «уникальный случай», тогда как г-н Валли приложил много усилий к тому, чтобы доказать, что именно в эту же самую эпоху такое же явление существовало на Востоке, в частности, в персидской поэзии. Можно было бы даже добавить, что этот символизм любви равным образом иногда использовался в Индии; но если ограничиться только мусульманским миром, то довольно странно, что в этой связи всегда говорят почти исключительно о персидской поэзии, тогда как легко можно было бы найти аналогии в арабской поэзии более или менее эзотерического характера, например, у Умар ибн Али ибн аль-Фарид. Добавим, что иные «покрывала» равным образом использовались в поэтических речениях суфизма, включая сюда «покрывало» скептицизма, примеры которого являют Омар Эль-Хайям и Абу-ль-Аля аль-Маарри. Что касается последнего, то как раз о нем немногие знают, что в действительности он был посвященным высокой степени: и – факт, на который мы до сих пор нигде не указывали и который особенно любопытен в связи с занимающим нас в данный момент сюжетом, – что его Risâlatul-Ghufrân можно было бы рассматривать как один из главных исламских «источников» Божественной Комедии.
Что до обязанности писать в стихах, возложенной на всех членов инициатической организации, то она отлично согласовывалась с тем характером «священного языка», который имела поэзия; как совершенно справедливо говорит г-н Валли, речь шла о чем-то совсем ином, нежели «занятия литературой», что никогда не было целью Данте и его современников, которые, добавляет он иронически, «напрасно не читали произведений современной критики». В совсем ещё недавнюю эпоху в некоторых эзотерических мусульманских организациях каждый должен был ежегодно по случаю мулида Шейха сочинять поэму, в которую он стремился, даже в ущерб совершенству формы, заключить более или менее глубокий доктринальный смысл.
Что же касается новых замечаний, сделанных г-ном Валли и открывающих дорогу другим исследованиям, то одно из них касается отношений Иоахима Флорского с «Преданными любви». Цветок (fiore) есть один из самых распространенных символов в их поэзии, являясь синонимом Розы. Именно под заглавием Fiore и была написана итальянская версия «Романа о Розе»– написана флорентинцем по имени Дуранте, каковым почти наверняка является сам Данте2. С другой стороны, наименование монастыря San Giovanni in Fiore, откуда Giocchino de Fiore взял своё имя, нигде не появляется до него; он ли дал монастырю это имя, и почему он выбрал это имя? Что примечательно, Иоахим Флорский говорит в своих сочинениях о символической «вдове», точно так же, как Франческо де Барберино и Боккаччо, которые оба принадлежали к «Преданным любви»; и мы добавим, что ещё даже в наши дни эта «вдова» хорошо известна в масонском символизме. И здесь досадно, что, похоже, политические соображения помешали г-ну Валли осуществить некоторые весьма поразительные сближения; несомненно, он прав, когда говорит, что инициатические организации, о которых идёт речь, не имеют отношения к масонству, но связь между тем и другим не становится от этого менее достоверной. И разве не любопытно, например, что слово «ветер» в языке «Преданных любви» имело точно тот же смысл, который слово «дождь» имеет в масонстве?
Другой важный момент – отношения «Преданных любви» с алхимиками; чрезвычайно значимый в этом отношении документ обретается в Documenti d’Amore Франческо де Барберино. Речь идёт об изображении, на котором двенадцать персонажей, расположенных симметрично и образующих шесть пар, олицетворяющих столько же степеней посвящения, устремляются к единственному персонажу, расположенному в центре; этот последний, который держит в руках символическую розу, имеет две головы – мужскую и женскую и явно тождествен герметическому Ребису. Единственное заметное отличие от изображений, встречающихся в алхимических трактатах, заключается в том, что в последних правая сторона является мужской, а левая – женской, тогда как здесь мы обнаруживаем обратное расположение. Похоже, эта особенность ускользнула от г-на Валли, который, однако, сам того не замечая, дает ей объяснение, когда говорит, что «человек, с его пассивным интеллектом, соединяется с активной мудростью [l’intelligence], олицетворяемой женщиной», тогда как обычно именно мужское начало символизирует активный элемент, а женское – элемент пассивный. Более всего примечательно, что такое переворачивание обычного соотношения равным образом встречается в символизме, используемом индусским тантризмом, и сближение предстает особенно настоятельным, когда мы видим, что Чекко д’Асколи [ Сессо d’Ascoli ] говорит: onde io son ella, точно так же как shāktas, вместо so’ham , «Я есть Он» (Ana Hoa исламского эзотеризма), говорят sā’ham, «Я есть Она». С другой стороны, г-н Валли отмечает, что рядом с Ребисом, изображенным в Rosarium Philosophorum , мы видим род дерева с шестью парами лиц, расположенными симметрично с каждой стороны ствола, и единственным лицом на вершине, и он отождествляет это изображение с персонажами на рисунке Франческо да Барберино. Похоже, что действительно в обоих случаях речь идёт об инициатической иерархии в семь степеней, где последняя степень по существу характеризуется восстановлением герметического андрогина, т. е., в конечном счете, восстановлением «изначального состояния»; а это согласуется со всем, что нам случалось говорить о смысле понятия «Роза и Крест» как обозначающего совершенство человеческого состояния. По поводу инициации в семь степеней, мы говорили в нашем исследовании Эзотеризм Дант о лестнице с семью ступенями; верно, что последние вообще-то, скорее, соотносят с семью планетарными небесами; но, по соображениям аналогии, в той же самой инициатической системе должно существовать подобие иерархического распределения между «малыми мистериями» и «великими мистериями». С другой стороны, человеческое существо, воссоединившееся с центром человеческого состояния, тем самым уже готово подняться к состояниям высшим, и оно уже господствует над условиями бытия в этом мире, которого он стал хозяином. Вот почему Ребис из Rosarium Philosophorum стоит на луне, а Ребис Василия Валентина – на драконе; это значение было полностью проигнорировано г-ном Валли, который увидел здесь лишь символы разложившейся доктрины или «ошибки, подавляющей мир», тогда как в действительности луна олицетворяет область форм (символизм здесь тот же, что и в случае «хождения по водам»), а дракон здесь есть образ мира элементов.
Г-н Валли, нисколько не подвергая сомнению отношения Данте с тамплиерами, на которые существуют многочисленные указания, инициирует дискуссию по поводу медали из Венского музея, о которой мы говорили в «Эзотеризм Данте»: он пожелал увидеть эту медаль, и он констатирует, что две её стороны были соединены позже, а вначале должны были принадлежать двум различным медалям. Впрочем, он признает, что эта странная операция не могла бы быть произведена без какого-либо к тому основания. Что же до инициалов F.S.K.I.P.F.T., начертанных на обороте, то они для него обозначают семь добродетелей: Fides, Spes, Karitas, Justitia, Prudentia, Fortifudo, Temperantia, хотя есть некая аномалия в том, что они расположены в две строки, по четыре и три, а не по три и четыре, как того требовало различение трёх теологических и четырёх основных добродетелей. Так как, впрочем, они соединены ветвями лавра и оливы, «которые, собственно, являются двумя священными растениями посвященных», то он допускает, что такое истолкование не исключает другое, скрытое значение; а мы добавим, что ненормальная орфография, Karitas вместо Charitas, могла бы быть вынужденно обусловлена этим двойным смыслом. Впрочем, мы уже отмечали в другом месте того же исследования инициатическую роль, придававшуюся трем теологическим добродетелям, которая была сохранена в 18-й степени шотландского масонства3; кроме того, септенер добродетелей образуется верхним тернером и нижним кватернером, и это достаточно указывает на то, что он слагается согласно эзотерическим принципам. И, наконец, он может – так же, как и септенер «свободных искусств» (и он тоже разделяемый на trivium и quadrivium) – соответствовать семи ступеням, которые мы только что упомянули, тем более что действительно «вера» (fede santa) всегда фигурирует на самой высокой ступени «таинственной лестницы» кадошей. Все это, стало быть, образует более целостную совокупность, нежели могут полагать поверхностные наблюдатели.
В том же музее Вены г-н Валли обнаружил оригинальную медаль Данте, оборот которой являет ещё одно очень странное и загадочное изображение: сердце, помещенное в центр системы окружностей, которая имеет вид небесной сферы, но которая в действительности не является ею и не сопровождается никакой надписью4. Имеются три меридиональных и четыре широтных круга, которые г-н Валли снова соотносит соответственно с тремя теологическими и четырьмя основными добродетелями. Мы думаем, что такая интерпретация должна быть верной, поскольку на этом изображении правильно соотнесены вертикальное и горизонтальное направления с созерцательной и активной жизнью, или властью духовной и властью мирской, управляющие, соответственно, той и другой. С ними соотносятся эти две группы добродетелей, которые касательная окружность, дополняющая изображение (и образующая вместе с другими число 8, которое есть число равновесия), соединяет в совершенную гармонию под излучением «доктрины любви»5.
Последняя заметка касается тайного имени, которое «Преданные любви» давали Богу. Франческо да Барберино, в своем Tractatus Amoris , изображает себя в позе поклонения перед буквой I; а в «Божественной комедии» Адам говорит, что первое имя Бога было I6, а имя, которое пришло затем, было El. Эта буква I, которую Данте называет «девятой фигурой», согласно её месту в латинском алфавите (и известно, каким символическим значением обладало для него число 9), очевидно, есть не что иное, как iod , хотя последняя есть десятая буква еврейского алфавита; и действительно, iod, помимо того, что она является первой буквой тетраграммы, образует божественное имя сама по себе, будь она изолирована или повторена три раза7. Это та же буква iod, которая в масонстве стала буквой G, по сходству с God (ибо эта трансформация совершилась в Англии), притом без ущерба для других многообразных значений, которые как вторичные сосредоточились в той же самой букве G и исследовать которые здесь не входит в наши намерения.
Остается пожелать, оплакивая уход из жизни г-на Луиджи Валли, чтобы у него нашлись подражатели на этом исследовательском поприще – столь же обширном, сколь и мало изученном до сих пор; и похоже, так и должно быть, потому что он сам сообщает нам, что он уже нашёл последователя в. лице г-на Гаэтано Скарлаты, который посвятил целую работу8 специальному изучению трактата Данте De Vulgari eloquentia, книги, также «исполненной тайн», как это верно подметили Россетти и Ару, и который, на первый взгляд говоря просто об итальянском языке, в действительности отсылается к тайному языку, согласно процедуре, равным образом используемой и в исламском эзотеризме, где, как мы уже отмечали в другой связи, инициатический труд может облечься в форму простого трактата по грамматике. Несомненно, будут сделаны и другие открытия в области идей этого же порядка; и даже если те, кто посвящает себя этим исследованиям, привносят в них всего лишь «профаническую» ментальность (при условии, однако, что она будет беспристрастной) и видят здесь лишь предмет для исторической любознательности, полученные результаты от этого не будут менее способны реально содействовать восстановлению традиционного духа для тех, кто сможет понять все их действительное значение. Разве не соотносятся, пусть бессознательно и невольно, эти труды с «поисками утерянного Слова», которые есть то же, что и «поиски Грааля»?
- 1. Il linguaggio segreto di Dante е dei «Fedeli d’Amore», т II (Discussione е note aggiunte); Roma, Biblioteca di Filosofia е Scienza, Casa editrice «Optima». ↑
- 2. Dante и в самом деле есть лишь сокращенная форма Durante каково и было его подлинное имя. ↑
- 3. В 17-й степени, степени «Рыцаря Востока и Запала», мы также обнаруживаем девиз, образованный семью инициалами; они суть инициалы септенера божественных атрибутов, перечисление которых взято из одного из фрагментов Апокалипсиса. ↑
- 4. Таким образом расположенное сердце напоминает нам не менее примечательное и таинственное изображение сердца в Сен-Дени в Орке, расположенного в центре планетарного и зодиакального кругов. Это изображение было исследовано Л. Шарбонно-Лассэ в журнале Regnabit. ↑
- 5. Можно было бы. в этой связи, сослаться на то, что мы говорили по поводу трактата Данте De Monarchia в Autorité spirituelle et pouvoir temporal. ↑
- 6. Рай, XXVI, 133. ↑
- 7. Считать ли простым совпадением, что сердце Сен-Дени в Орке, о котором мы только что говорили, несет на себе рану (или то, что кажется таковой) в форме буквы iod? И нет ли некоторых основании предположить, что некоторые старинные изображения «Священного Сердца» (Сердца Иисусова), предшествующие их «официальному» усвоению Церковью, могли иметь определённое отношение к доктрине «Преданных любви» или их продолжателей? ↑
- 8. Le origini delta letteratura ilaliana nel pensioro di Dante. Palermo. ↑