Глава 4. Тайный язык Данте и «преданные любви» (часть 1)

Chapitre IV Le langage secret de dante et des « fidèles D'amour »

I Sous ce titre : Il Linguaggio segreto di Dante a dei « Fedeli d’Amore »¹, M. Luigi Valli, à qui on devait déjà plusieurs études sur la signification de l’œuvre de Dante, a publié un nouvel ouvrage qui est trop important pour que nous nous contentions de le signaler par une simple note bibliographique. La thèse qui y est soutenue peut se résumer brièvement en ceci : les diverses « dames » célébrées par les poètes se rattachant à la mystérieuse organisation des « Fidèles d’Amour », depuis Dante, Guido Cavalcanti et leurs contemporains jusqu’à Boccace et à Pétrarque, ne sont point des femmes ayant vécu réellement sur cette terre ; elles ne sont toutes, sous différents noms, qu’une seule et même « Dame » symbolique, qui représente l’Intelligence transcendante (Madonna Intelligenza de Dino Compagni) ou la Sagesse divine. À l’appui de cette thèse, l’auteur apporte une documentation formidable et un ensemble d’arguments bien propres à impressionner les plus sceptiques : il montre notamment que les poésies les plus inintelligibles au sens littéral deviennent parfaitement claires avec l’hypothèse d’un « jargon » ou langage conventionnel dont il est arrivé à traduire les principaux termes ; et il rappelle d’autres cas, notamment celui des Soufis persans, où un sens similaire a été également dissimulé sous les apparences d’une simple poésie d’amour. Il est impossible de résumer toute cette argumentation, basée sur des textes précis qui en font toute la valeur ; nous ne pouvons qu’engager ceux que la question intéresse à se reporter au livre lui-même.

À vrai dire, ce dont il s’agit nous avait toujours paru, quant à nous, un fait évident et incontestable ; mais il faut croire cependant que cette thèse a besoin d’être solidement établie. En effet, M. Valli prévoit que ses conclusions seront combattues par plusieurs catégories d’adversaires : d’abord, la critique soi-disant « positive » (qu’il a tort de qualifier de « traditionnelle », alors qu’elle est au contraire opposée à l’esprit traditionnel, auquel se rattache toute interprétation initiatique) ; ensuite, l’esprit de parti, soit catholique, soit anticatholique, qui n’y trouvera point sa satisfaction ; enfin, la critique « esthétique » et la « rhétorique romantique », qui, au fond, ne sont pas autre chose que ce qu’on pourrait appeler l’esprit « littéraire ». Il y a là tout un ensemble de préjugés qui seront toujours forcément opposés à la recherche du sens profond de certaines œuvres ; mais, en présence de travaux de ce genre, les gens de bonne foi et dégagés de tout parti pris pourront voir très facilement de quel côté est la vérité. Nous n’aurions, en ce qui nous concerne, d’objections à faire que sur certaines interprétations qui n’affectent nullement la thèse générale ; l’auteur, du reste, n’a pas eu la prétention d’apporter une solution définitive à toutes les questions qu’il soulève, et il est le premier à reconnaître que son travail aura besoin d’être corrigé ou complété sur bien des points de détail.

Le principal défaut de M. Valli, celui dont procèdent presque toutes les insuffisances que nous remarquons dans son ouvrage, c’est, disons-le tout de suite très nettement, de n’avoir pas la mentalité « initiatique » qui convient pour traiter à fond un tel sujet. Son point de vue est trop exclusivement celui d’un historien : il ne suffit pas de « faire de l’histoire » (p. 421) pour résoudre certains problèmes ; et d’ailleurs nous pouvons nous demander si ce n’est pas là, en un sens, interpréter les idées médiévales avec la mentalité moderne, comme l’auteur le reproche très justement aux critiques officiels ; les hommes du moyen âge ont-ils jamais « fait de l’histoire pour l’histoire » ? Il faut, pour ces choses, une compréhension d’un ordre plus profond ; si l’on n’y apporte qu’un esprit et des intentions « profanes », on ne pourra guère qu’accumuler des matériaux qu’il restera toujours à mettre en œuvre avec un tout autre esprit ; et nous ne voyons pas très bien de quel intérêt serait une recherche historique s’il ne devait pas en sortir quelque vérité doctrinale.

Il est vraiment regrettable que l’auteur manque de certaines données traditionnelles, d’une connaissance directe et pour ainsi dire « technique » des choses dont il traite. C’est ce qui l’a empêché notamment de reconnaître la portée proprement initiatique de notre étude sur l’Ésotérisme de Dante (p. 19) ; c’est ainsi qu’il n’a pas compris que peu importait, au point de vue où nous nous placions, que telles « découvertes » soient dues à Rossetti, Aroux ou à tout autre, parce que nous ne les citions que comme « point d’appui » pour des considérations d’un ordre bien différent ; il s’agissait pour nous de doctrine initiatique, non d’histoire littéraire. À propos de Rossetti, nous trouvons assez étrange l’assertion d’après laquelle il aurait été « Rose-Croix » (p. 16), les vrais Rose-Croix, qui d’ailleurs n’étaient nullement de « descendance gnostique » (p. 422), ayant disparu du monde occidental bien avant l’époque où il vécut ; même s’il fut rattaché à quelque organisation pseudo-rosicrucienne comme il y en a tant, celle-ci, très certainement, n’avait en tout cas aucune tradition authentique à lui communiquer ; du reste, sa première idée de ne voir partout qu’un sens purement politique va aussi nettement que possible à l’encontre d’une pareille hypothèse. M. Valli n’a du Rosicrucianisme qu’une idée bien superficielle et même tout à fait « simpliste », et il ne semble pas soupçonner le symbolisme de la croix (p. 393), pas plus qu’il ne paraît avoir bien compris la signification traditionnelle du cœur (pp. 153-154), se rapportant à l’intellect et non au sentiment. Disons, sur ce dernier point, que le cuore gentile des « Fidèles d’Amour » est le cœur purifié, c’est-à-dire vide de tout ce qui concerne les objets extérieurs, et par là même rendu apte à recevoir l’illumination intérieure ; ce qui est remarquable, c’est qu’on trouve une doctrine identique dans le Taoïsme.

Signalons encore d’autres points que nous avons relevés au cours de notre lecture : il y a, par exemple, quelques références assez fâcheuses et qui déparent un ouvrage sérieux. C’est ainsi qu’on aurait pu trouver facilement de meilleures autorités à citer que Mead pour le gnosticisme (p. 87), Marc Saunier pour le symbolisme des nombres (p. 312), et surtout... Léo Taxil pour la Maçonnerie (p. 272) ! Ce dernier est d’ailleurs mentionné pour un point tout à fait élémentaire, les âges symboliques des différents grades, qu’on peut trouver n’importe où. Au même endroit, l’auteur cite aussi, d’après Rossetti, le Recueil précieux de la Maçonnerie Adonhiramite ; mais la référence est indiquée d’une façon tout à fait inintelligible, et qui montre bien qu’il ne connaît pas par lui-même le livre dont il s’agit. Du reste, il y aurait de fortes réserves à faire sur tout ce que M. Valli dit de la Maçonnerie, qu’il qualifie bizarrement de « modernissima » (pp. 80 et 430) ; une organisation peut avoir « perdu l’esprit » (ou ce qu’on appelle en arabe la barakah), par intrusion de la politique ou autrement, et garder néanmoins son symbolisme intact, tout en ne le comprenant plus. Mais M. Valli lui-même ne semble pas saisir très bien le vrai rôle du symbolisme, ni avoir un sens très net de la filiation traditionnelle ; en parlant de différents « courants » (pp. 80-81), il mélange l’ésotérique et l’exotérique, et il prend pour sources d’inspiration des « Fidèles d’Amour » ce qui ne représente que des infiltrations antérieures, dans le monde profane, d’une tradition initiatique dont ces « Fidèles d’Amour » procédaient eux-mêmes directement. Les influences descendent du monde initiatique au monde profane, mais l’inverse ne se peut pas, car un fleuve ne remonte jamais vers sa source ; cette source, c’est la « fontaine d’enseignement » dont il est si souvent question dans les poèmes étudiés ici, et qui est généralement décrite comme située au pied d’un arbre, lequel, évidemment, n’est autre que « Arbre de Vie »² ; le symbolisme du « Paradis terrestre » et de la « Jérusalem céleste » doit trouver ici son application.

Il y a aussi des inexactitudes de langage qui ne sont pas moins regrettables : ainsi, l’auteur qualifie d’« humaines » (p. 411) des choses qui, au contraire, sont essentiellement « supra-humaines », comme l’est d’ailleurs tout ce qui est d’ordre véritablement traditionnel et initiatique. De même, il commet l’erreur d’appeler « adeptes » les initiés d’un grade quelconque³, alors que cette appellation doit être réservée rigoureusement au grade suprême ; l’abus de ce mot est particulièrement intéressant à noter parce qu’il constitue en quelque sorte une « marque » : il y a un certain nombre de méprises que les « profanes » manquent rarement de commettre, et celle-là en est une. Il faut relever encore, à cet égard, l’emploi continuel de mots comme « secte » et « sectaire », qui, pour désigner une organisation initiatique (et non religieuse) et ce qui s’y rapporte, sont tout à fait impropres et vraiment déplaisants⁴ ; et ceci nous amène directement au plus grave défaut que nous ayons à constater dans l’ouvrage de M. Valli.

Ce défaut, c’est la confusion constante des points de vue « initiatique » et « mystique », et l’assimilation des choses dont il s’agit à une doctrine « religieuse », alors que l’ésotérisme, même s’il prend sa base dans des formes religieuses (comme c’est le cas pour les Soufis et pour les « Fidèles d’Amour », appartient en réalité à un ordre tout différent. Une tradition vraiment initiatique ne peut pas être « hétérodoxe » ; la qualifier ainsi (p. 393), c’est renverser le rapport normal et hiérarchique entre l’intérieur et l’extérieur. L’ésotérisme n’est pas contraire à « orthodoxie » (p. 104), même entendue simplement au sens religieux ; il est au-dessus ou au delà du point de vue religieux, ce qui, évidemment, n’est pas du tout la même chose ; et, en fait, l’accusation injustifiée d’« hérésie » ne fut souvent qu’un moyen commode pour se débarrasser de gens qui pouvaient être gênants pour de tout autres motifs. Rossetti et Aroux n’ont pas eu tort de penser que les expressions théologiques, chez Dante, recouvraient quelque chose d’autre, mais seulement de croire qu’il fallait les interpréter « à rebours » (p. 389) ; l’ésotérisme se superpose à l’exotérisme, mais ne s’y oppose pas, parce qu’il n’est pas sur le même plan, et il donne aux mêmes vérités, par transposition dans un ordre supérieur, un sens plus profond. Assurément, il se trouve qu’Amor est le renversement de Roma⁵ ; mais il ne faut pas en conclure, comme on a voulu le faire parfois, que ce qu’il désigne est l’antithèse de Roma, mais bien que c’est ce dont Roma n’est qu’un reflet ou une image visible, nécessairement inverse comme l’est l’image d’un objet dans un miroir (et c’est ici l’occasion de rappeler le « per speculum in Ænigmate » de Saint Paul). Ajoutons, en ce qui concerne Rossetti et Aroux, et quelques réserves qu’il convienne de faire sur certaines de leurs interprétations, qu’on ne peut dire, sans risquer de retomber dans les préjugés de la critique « positive », qu’une méthode est « inacceptable parce qu’incontrôlable » (p. 389) ; il faudrait alors rejeter tout ce qui est obtenu par connaissance directe, et notamment par communication régulière d’un enseignement traditionnel, qui est en effet incontrôlable... pour les profanes !⁶ La confusion de M. Valli entre ésotérisme et « hétérodoxie » est d’autant plus étonnante qu’il a tout au moins compris, beaucoup mieux que ses prédécesseurs, que la doctrine des « Fidèles d’Amour » n’était nullement « anticatholique » (elle était même, comme celle des Rose-Croix, rigoureusement « catholique » au vrai sens de ce mot), et qu’elle n’avait rien de commun avec les courants profanes dont devait sortir la Réforme (pp. 79-80 et 409). Seulement, où a-t-il vu que l’Église ait fait connaître au vulgaire le sens profond des « mystères » ? (p. 101). Elle l’enseigne au contraire si peu qu’on a pu douter qu’elle-même en ait gardé la conscience ; et c’est précisément dans cette « perte de l’esprit » que consisterait la « corruption » dénoncée déjà par Dante et ses associés⁷. La plus élémentaire prudence leur commandait d’ailleurs, quand ils parlaient de cette « corruption », de ne pas le faire en langage clair ; mais il ne faudrait pas conclure de là que l’usage d’une terminologie symbolique n’a d’autre raison d’être que la volonté de dissimuler le vrai sens d’une doctrine ; il y a des choses qui, par leur nature même, ne peuvent pas être exprimées autrement que sous cette forme, et ce côté de la question, qui est de beaucoup le plus important, ne semble guère avoir été envisagé par l’auteur. Il y a même encore un troisième aspect, intermédiaire en quelque sorte, où il s’agit bien de prudence, mais dans l’intérêt de la doctrine elle-même et non plus de ceux qui l’exposent, et cet aspect est celui auquel se rapporte plus particulièrement le symbole du vin chez les Soufis (dont l’enseignement, disons-le en passant, ne peut être qualifié de « panthéiste que par une erreur tout occidentale) ; l’allusion qui est faite à ce symbole (pp. 72 et 104) n’indique pas nettement que « vin » signifie « mystère », doctrine secrète ou réservée, parce que, en hébreu, iaïn et sôd sont numériquement équivalents ; et, pour l’ésotérisme musulman, le vin est la « boisson de l’élite », dont les hommes vulgaires ne peuvent pas user impunément⁸.

Mais venons-en à la confusion des points de vue « mystique » et « initiatique » : elle est solidaire de la précédente, car c’est la fausse assimilation des doctrines ésotériques au mysticisme, lequel relève du domaine religieux, qui amène à les mettre sur le même plan que l’exotérisme et à vouloir les opposer à celui-ci. Nous voyons fort bien ce qui, dans le cas présent, a pu causer cette erreur : c’est qu’une tradition « chevaleresque » (p. 146), pour s’adapter à la nature propre des hommes à qui elle s’adresse spécialement, comporte toujours la prépondérance d’un principe représenté comme féminin (Madonna)⁹, ainsi que l’intervention d’un élément affectif (Amore). Le rapprochement d’une telle forme traditionnelle avec celle que représentent les Soufis persans est tout à fait juste ; mais il faudrait ajouter que ces deux cas sont loin d’être les seuls où se rencontre le culte de la « donna-Divinità », c’est-à-dire de l’aspect féminin de la Divinité : on le trouve dans l’Inde aussi, où cet aspect est désigné comme la Shakti, équivalente à certains égards de la Shekinah hébraïque ; et il est à remarquer que le culte de la Shakti concerne surtout les Kshatriya. Une tradition « chevaleresque », précisément, n’est pas autre chose qu’une forme traditionnelle à l’usage des Kshatriya, et c’est pourquoi elle ne peut pas constituer une voie purement intellectuelle comme l’est celle des Brâhmanes ; celle-ci est la « voie sèche » des alchimistes, tandis que l’autre est la « voie humide »¹⁰, l’eau symbolisant le féminin comme le feu le masculin, et la première correspondant à l’émotivité et le second à l’intellectualité qui prédominent respectivement dans la nature des Kshatriyas et dans celle des Brâhmanes. C’est pourquoi une telle tradition peut sembler mystique extérieurement, même quand elle est initiatique en réalité, si bien qu’on pourrait même penser que le mysticisme, au sens ordinaire du mot, en est comme un vestige ou une « survivance » demeurant, dans une civilisation telle que celle de l’Occident, après que toute organisation traditionnelle régulière a disparu.

Le rôle du principe féminin dans certaines formes traditionnelles se remarque même dans l’exotérisme catholique, par l’importance donnée au culte de la Vierge. M. Valli semble s’étonner de voir la Rosa Mystica figurer dans les litanies de la Vierge (p. 393) ; il y a pourtant, dans ces mêmes litanies, bien d’autres symboles proprement initiatiques, et ce dont il ne paraît pas se douter, c’est que leur application est parfaitement justifiée par les rapports de la Vierge avec la Sagesse et avec la Shekinah¹¹. Notons aussi, à ce propos, que saint Bernard, dont on connaît la connexion avec les Templiers, apparaît comme un « chevalier de la Vierge », qu’il appelait « sa dame » ; on lui attribue même l’origine du vocable « Notre-Dame » : c’est aussi Madonna, et, sous un de ses aspects, elle s’identifie à la Sagesse, donc à la Madonna même des « Fidèles d’Amour » ; voilà encore un rapprochement que l’auteur n’a pas soupçonné, pas plus qu’il ne paraît soupçonner les raisons pour lesquelles le mois de mai est consacré à la Vierge.

Il est une chose qui aurait dû amener M. Valli à penser que les doctrines en question n’étaient point du « mysticisme » : c’est qu’il constate lui-même l’importance presque exclusive qui y est attachée à la « connaissance » (pp. 421-422), ce qui diffère totalement du point de vue mystique. Il se méprend d’ailleurs sur les conséquences qu’il convient d’en tirer : cette importance n’est pas un caractère spécial au « gnosticisme », mais un caractère général de tout enseignement initiatique, quelque forme qu’il ait prise ; la connaissance est toujours le but unique, et tout le reste n’est que moyens divers pour y parvenir. Il faut bien prendre garde de ne pas confondre « Gnose », qui signifie « connaissance », et « gnosticisme », bien que le second tire évidemment son nom de la première ; d’ailleurs, cette dénomination de « gnosticisme » est assez vague et paraît, en fait, avoir été appliquée indistinctement à des choses fort différentes¹².

Il ne faut pas se laisser arrêter par les formes extérieures, quelles qu’elles puissent être ; les « Fidèles d’Amour » savaient aller au delà de ces formes, et en voici une preuve : dans une des premières nouvelles du Décaméron de Boccace, Melchissédec affirme que, entre le Judaïsme, le Christianisme et l’Islamisme, « personne ne sait quelle est la vraie foi ». M. Valli a vu juste en interprétant cette affirmation en ce sens que « la vraie foi est cachée sous les aspects extérieurs des diverses croyances » (p. 433) ; mais ce qui est le plus remarquable, et cela il ne l’a pas vu, c’est que ces paroles soient mises dans la bouche de Melchissédec, qui est précisément le représentant de la tradition unique cachée sous toutes ces formes extérieures ; et il y a là quelque chose qui montre bien que certains, en Occident, savaient encore à cette époque ce qu’est le véritable « centre du monde ». Quoi qu’il en soit, l’emploi d’un langage « affectif », comme l’est souvent celui des « Fidèles d’Amour », est aussi une forme extérieure par laquelle on ne doit pas être illusionné ; il peut fort bien recouvrir quelque chose de bien autrement profond, et, en particulier, le mot « Amour » peut, en vertu de la transposition analogique, signifier tout autre chose que le sentiment qu’il désigne d’ordinaire. Ce sens profond de « Amour », en connexion avec les doctrines des Ordres de chevalerie, pourrait résulter notamment du rapprochement des indications suivantes : d’abord, la parole de saint Jean, « Dieu est Amour » ; ensuite, le cri de guerre des Templiers, « Vive Dieu Saint Amour » ; enfin, le dernier vers de la Divine Comédie, « L’Amor che muove il Sole e l’altre stelle »¹³. Un autre point intéressant, à cet égard, c’est le rapport établi entre « Amour » et la « Mort » dans le symbolisme des « Fidèles d’Amour » ; ce rapport est double, parce que le mot Mort » lui-même a un double sens. D’une part, il y a un rapprochement et comme une association de « Amour » et de la « Mort » (p. 159), celle-ci devant alors être entendue comme la « mort initiatique », et ce rapprochement semble s’être continué dans le courant d’où sont sorties, à la fin du moyen âge, les figurations de la « danse macabre »¹⁴ ; d’autre part, il y a aussi une antithèse établie à un autre point de vue entre « Amour » et la « Mort » (p. 166), antithèse qui peut s’expliquer en partie par la constitution même des deux mots : la racine mor leur est commune, et, dans a-mor, elle est précédée d’a privatif, comme dans le sanscrit a-mara, a-mrita, de sorte qu’ « Amour » peut s’interpréter ainsi comme une sorte d’équivalent hiéroglyphique d’« immortalité ». Les « morts » peuvent en ce sens, d’une façon générale, être regardés comme désignant les profanes, tandis que les « vivants », ou ceux qui ont atteint « immortalité », sont les initiés ; c’est ici le lieu de rappeler l’expression de « Terre des Vivants », synonyme de « Terre Sainte » ou « Terre des Saints », « Terre Pure », etc. ; et l’opposition que nous venons d’indiquer équivaut sous ce rapport à celle de l’Enfer, qui est le monde profane, et des Cieux, qui sont les degrés de la hiérarchie initiatique.

Quant à la « vraie foi » dont il a été parlé tout à l’heure, c’est elle qui est désignée comme la Fede Santa, expression qui, comme le mot Amore, s’applique en même temps à l’organisation initiatique elle-même. Cette Fede Santa, dont Dante était Kadosch, c’est la foi des Fedeli d’Amore ; et c’est aussi la Fede dei Santi, c’est-à-dire l’Emounah des Kadosch, ainsi que nous l’avons expliqué dans l’Ésotérisme de Dante. Cette désignation des initiés comme les « Saints », dont Kadosch est l’équivalent hébraïque, se comprend parfaitement par la signification des « Cieux » telle que nous venons de l’indiquer, puisque les Cieux sont en effet décrits comme la demeure des Saints ; elle doit être rapprochée de beaucoup d’autres dénominations analogues, comme celles de Purs, Parfaits, Cathares, Soufis, , etc., qui toutes ont été prises dans le même sens ; et elle permet de comprendre ce qu’est véritablement la « Terre Sainte »¹⁵.

Ceci nous amène à signaler un autre point, auquel M. Valli ne fait qu’une trop brève allusion (pp. 323-324) : c’est la signification secrète des pèlerinages, se rapportant aux pérégrinations des initiés, dont les itinéraires, d’ailleurs, coïncidaient en effet le plus souvent avec ceux des pèlerins ordinaires, avec qui ils se confondaient ainsi en apparence, ce qui leur permettait de mieux dissimuler les vraies raisons de ces voyages. Du reste, la situation même des lieux de pèlerinage, comme celle des sanctuaires de l’antiquité, a une valeur ésotérique dont il y a lieu de tenir compte à cet égard¹⁶ ; ceci est en relation directe avec ce que nous avons appelé la « géographie sacrée », et doit d’autre part être rapproché de ce que nous écrivions à propos des Compagnons et des Bohémiens¹⁷ ; peut-être reviendrons-nous là-dessus en une autre occasion.

La question de la « Terre Sainte » pourrait aussi donner la clef des rapports de Dante et des « Fidèles d’Amour » avec les Templiers ; c’est là encore un sujet qui n’est que très incomplètement traité dans le livre de M. Valli. Celui-ci considère bien ces rapports avec les Templiers (pp. 423-426), ainsi qu’avec les alchimistes (p. 248), comme d’une incontestable réalité, et il indique quelques rapprochements intéressants, comme, par exemple, celui des neuf années de probation des Templiers avec l’âge symbolique de neuf ans dans la Vita Nuova (p. 274) ; mais il y aurait eu bien d’autres choses à dire. Ainsi, à propos de la résidence centrale des Templiers fixée à Chypre (pp. 261 et 425), il serait curieux d’étudier la signification du nom de cette île, ses rapports avec Vénus et le « troisième ciel », le symbolisme du cuivre qui en a tiré son nom, toutes choses que nous ne pouvons, pour le moment, que signaler sans nous y arrêter.

De même, à propos de l’obligation imposée aux « Fidèles d’Amour » d’employer dans leurs écrits la forme poétique (p. 155), il y aurait lieu de se demander pourquoi la poésie était appelée par les anciens la « langue des Dieux », pourquoi vates en latin était à la fois le poète et le devin ou le prophète (les oracles étaient d’ailleurs rendus en vers), pourquoi les vers étaient appelés carmina (charmes, incantations, mot identique au sanscrit karma entendu au sens technique d’ « acte rituel »)¹⁸, et aussi pourquoi il est dit de Salomon et d’autres sages, notamment dans la tradition musulmane, qu’ils comprenaient la « langue des oiseaux », ce qui, si étrange que cela puisse sembler, n’est qu’un autre nom de la « langue des Dieux »¹⁹.

Avant de terminer ces remarques, il nous faut encore dire quelques mots de l’interprétation de la Divine Comédie que M. Valli a développée dans d’autres ouvrages et qu’il résume simplement dans celui-ci : les symétries de la Croix et de l’Aigle (pp. 382-384), sur lesquelles elle est basée entièrement, rendent certainement compte d’une partie du sens du poème (d’ailleurs conforme à la conclusion du De Monarchia)²⁰ ; mais il y a dans celui-ci bien d’autres choses qui ne peuvent trouver par là leur explication complète, ne serait-ce que l’emploi des nombres symboliques ; l’auteur semble y voir à tort une clef unique, suffisante pour résoudre toutes les difficultés. D’autre part, l’usage de ces « connexions structurales » (p. 388) lui paraît être personnel à Dante, alors qu’il y a au contraire dans cette « architecture » symbolique quelque chose d’essentiellement traditionnel, qui, pour ne pas avoir fait partie peut-être des modes d’expression habituels aux « Fidèles d’Amour » proprement dits, n’en existait pas moins dans des organisations plus ou moins étroitement apparentées à la leur, et se reliait à l’art même des constructeurs²¹ ; il semble pourtant y avoir une intuition de ces rapports dans l’indication de l’aide que pourrait apporter aux recherches dont il s’agit « l’étude du symbolisme dans les arts figuratifs » (p. 406). Il faudrait d’ailleurs, là comme pour tout le reste, laisser de côté toute préoccupation « esthétique » (p. 389), et on pourrait alors découvrir bien d’autres points de comparaison, parfois fort inattendus²².

Si nous nous sommes étendu si longuement sur le livre de M. Valli, c’est qu’il est de ceux qui méritent vraiment de retenir l’attention, et, si nous en avons surtout signalé les lacunes, c’est que nous pouvions ainsi indiquer, pour lui-même ou pour d’autres, de nouvelles voies de recherches, susceptibles de compléter heureusement les résultats déjà acquis. Il semble que le temps soit venu où le vrai sens de l’œuvre de Dante se découvrira enfin ; si les interprétations de Rossetti et d’Aroux ne furent pas prises au sérieux à leur époque, ce n’est peut-être pas parce que les esprits y étaient moins bien préparés qu’aujourd’hui, mais plutôt parce qu’il était prévu que le secret devait être gardé pendant six siècles (le Naros chaldéen) ; M. Valli parle souvent de ces six siècles pendant lesquels Dante n’a pas été compris, mais évidemment sans y voir aucune signification particulière, et cela prouve encore la nécessité, pour les études de ce genre, d’une connaissance des « lois cycliques », si complètement oubliées de l’Occident moderne.

1. Roma, Biblioteca di Filosofia e Scienza, Casa éditrice « Optima », 1928.⁠ ↑
2. Cet arbre, chez les « Fidèles d’Amour », est généralement un pin, un hêtre ou un laurier ; l’« Arbre de Vie » est représenté souvent par des arbres qui demeurent toujours verts.⁠ ↑
3. Les « Fidèles d’Amour » étaient divisés en sept degrés (p. 64) ; ce sont les sept échelons de l’échelle initiatique, en correspondance avec les sept cieux planétaires et avec les sept arts libéraux. Les expressions « terzo cielo » (ciel de Vénus), « terzo loco » (à comparer avec le terme maçonnique de « troisième appartement ») et « terzo grado » indiquent le troisième degré de la hiérarchie, dans lequel était rendu le saluto (ou la salute) ; ce rite avait lieu, semble-t-il à l’époque de la Toussaint, de même que les initiations à celle de Pâques, où se situe l’action de la Divine Comédie (pp. 185-186).⁠ ↑
4. Il n’en est pas de même, quoique certains puissent en penser de « jargon » (gergo) ; qui, comme nous l’indiquions ( Le Voile d’Isis, oct. 1928, p. 652), fut un terme « technique » avant de passer dans le langage vulgaire où il a pris un sens défavorable. Faisons remarquer, à cette occasion, que le mot « profane » aussi est toujours pris par nous dans son sens technique, qui, bien entendu, n’a rien d’injurieux.⁠ ↑
5. À titre de curiosité, si on écrit cette simple phrase : « In Italia è Roma », et si on la lit en sens inverse, elle devient : « Amore ai La tini » ; le « hasard » est parfois d’une surprenante ingéniosité !⁠ ↑
6. Il faut croire qu’il est bien difficile de ne pas se laisser affecter par l’esprit de l’époque : ainsi, la qualification de certains livres bibliques comme « pseudo-salomonici » et « mistico-platonici » (p. 80) nous apparaît comme une fâcheuse concession à l’exégèse moderne, c’est-à-dire à cette même « critique positive » contre laquelle l’auteur s’élève avec tant de raison.⁠ ↑
7. La tête de Méduse, qui change les hommes en « pierres » (mot qui joue un rôle très important dans le langage des « Fidèles d’Amour »), représente la corruption de la Sagesse ; ses cheveux (symbolisant les mystères divins suivant les Soufis) deviennent des serpents, pris naturellement au sens défavorable, car, dans l’autre sens, le serpent est aussi un symbole de la Sagesse elle-même.⁠ ↑
8. L’expression proverbiale « boire comme un Templier », prise par le vulgaire dans le sens le plus grossièrement littéral, n’a sans doute pas d’autre origine réelle : le « vin » que buvaient les Templiers était le même que celui que buvaient les Kabbalistes juifs et les Soufis musulmans. De même, l’autre expression « jurer comme un Templier » n’est qu’une allusion au serment initiatique, détournée de sa véritable signification par l’incompréhension et la malveillance profanes. – Pour mieux comprendre ce que dit l’auteur dans le texte, on observera que le vin au sens ordinaire n’est pas une boisson permise en Islam ; quand on en parle donc, dans l’ésotérisme islamique, il doit être entendu comme désignant quelque chose de plus subtil, et, effectivement, selon l’enseignement de Mohyiddin ibn Arabi, le « vin » désigne la « science des états spirituels » ( ilmu-l-ahwâl ), alors que l’« eau » représente la « science absolue » ( al-ilmu-l-mutlaq ), le « lait », la « science des lois révélées » ( ilmu-ch-chrây’i ) et le « miel », la « science des normes sapientiales » ( ilmu-n-nawâmîs ). Si l’on remarque en outre que ces quatre « breuvages » sont exactement les substances des quatre sortes de fleuves paradisiaques selon le Corân 47, 17, on se rendra compte que le « vin » des Soufis a, comme leurs autres boissons initiatiques, une autre substantialité que celle du liquide connu qui lui sert de symbole. (Note de M. Vâlsan.)⁠ ↑
9. L’« Intellect actif », représenté par Madonna, est le « rayon céleste » qui constitue le lien entre Dieu et l’homme et qui conduit l’homme à Dieu (p. 54) : c’est la Buddhi hindoue. Il faudrait d’ailleurs prendre garde que « Sagesse » et « Intelligence » ne sont pas strictement identiques ; il y a là deux aspects complémentaires à distinguer ( Hokmah et Binah dans la Kabbale).⁠ ↑
10. Ces deux voies pourraient aussi, en un autre sens et suivant une autre corrélation, être respectivement celle des initiés en général et celle des mystiques, mais cette dernière est « irrégulière » et n’a pas à être envisagée quand on s’en tient strictement à la norme traditionnelle.⁠ ↑
11. Il faut même remarquer que, dans certains cas, les mêmes symboles représentent à la fois la Vierge et le Christ ; il y a là une énigme digne d’être proposée à la sagacité des chercheurs, et dont la solution résulterait de la considération des rapports de la Shekinah avec Metatron.⁠ ↑
12. M. Valli dit que la « critique » apprécie peu les données traditionnelles des « gnostiques » contemporains (p. 422) ; pour une fois la « critique » a raison, car ces « néo-gnostiques » n’ont jamais rien reçu par une transmission quelconque, et il ne s’agit que d’un essai de « reconstitution » d’après des documents, d’ailleurs bien fragmentaires, qui sont à la portée de tout le monde ; on peut en croire le témoignage de quelqu’un qui a eu l’occasion d’observer ces choses d’assez près pour savoir ce qu’il en est réellement.⁠ ↑
13. À propos des Ordres de chevalerie, disons que l’« Église Johannite » désigne la réunion de tous ceux qui, à un titre quelconque, se rattachaient à ce qu’on a appelé au moyen âge le « Royaume du Prêtre Jean », auquel nous avons fait allusion dans notre étude sur Le Roi du Monde.⁠ ↑
14. Nous avons vu, dans un ancien cimetière du XV^e siècle des chapiteaux dans les sculptures desquels sont curieusement réunis les attributs de l’Amour et de la Mort.⁠ ↑
15. Il n’est peut-être pas sans intérêt de remarquer en outre que les initiales F. S. peuvent aussi se lire Fides Sapientia, traduction exacte de la Pistis Sophia gnostique.⁠ ↑
16. M. Grillot de Givry a donné sur ce sujet une étude intitulée : Les Foyers du mysticisme populaire, dans Le Voile d’Isis d’avril 1920.⁠ ↑
17. Cf. Le Voile d’Isis, octobre 1926.⁠ ↑
18. Rita, en sanscrit, est ce qui est conforme à l’ordre, sens que l’adverbe rite a gardé en latin ; l’ordre cosmique est ici représenté par la loi du rythme.⁠ ↑
19. La même chose se trouve aussi dans les légendes germaniques.⁠ ↑
20. Cf. Autorité spirituelle et pouvoir temporel, chap. VIII.⁠ ↑
21. Nous rappellerons l’expression maçonnique de « morceau d’architecture » ; elle s’applique, au sens le plus vrai, à l’œuvre de Dante.⁠ ↑
22. Nous pensons notamment à certaines des considérations contenues dans le très curieux livre de M. Pierre Piobb sur Le Secret de Nostradamus, Paris, 1927.⁠ ↑

Глава 4 Тайный язык Данте и «преданные любви» (часть 1)

Под таким заглавием: Il linguaggio segreto de Dante a dei «Fedeli d’Amore»¹ г-н Луиджи Валли (Luigi Valli), которому мы уже обязаны несколькими трудами о значении творчества Данте, опубликовал новую работу, слишком значительную для того, чтобы мы удовлетворились простой библиографической ссылкой на неё. Главный тезис, утверждаемый в ней, можно вкратце резюмировать так: различные «дамы», чествуемые поэтами, связанными с таинственной организацией «Преданные любви» (Fidèles d'Amour), от Данте, Гвидо Кавальканти и их современников до Боккаччо и Петрарки, вовсе не являются когда-либо реально жившими на этой земле женщинами. Все они, под различными именами, есть одна и та же символическая «Дама», которая олицетворяет трансцендентный разум (Madonna Intelligenza Дино Компаньи), или божественная Премудрость. В подкрепление этого тезиса автор приводит огромный документальный материал и совокупность аргументов, вполне способных впечатлить самых больших скептиков. Он доказывает, что стихотворения, самые невразумительные в буквальном смысле слова, становятся совершенно ясными, если принять гипотезу «жаргона» или условного языка, основные понятия которого ему удалось перевести. Он напоминает и о других подобных случаях, в частности, о персидских суфиях, где сходный смысл равным образом скрывался под видимостью простой любовной поэзии. Невозможно вкратце изложить эту аргументацию, основанную на точных текстах, которые определяют всю её ценность; мы можем лишь предложить тем, кого интересует этот вопрос, обратиться к самой книге.

По правде сказать, то, о чем идёт речь, нам-то всегда представлялось очевидным и неоспоримым фактом; однако надо согласиться, что этот тезис нуждается в солидном обосновании. В самом деле, г-н Валли предвидит, что его выводы будут побиваться различными категориями противников: прежде всего, так называемой «позитивистской» критикой (которую он напрасно именует «традиционной», тогда как она, напротив, находится в оппозиции к традиционному духу, с которым соотносится всякая инициатическая интерпретация); затем духом партийности, будь он католический или антикатолический, который вовсе не найдет здесь удовлетворения для себя; наконец, «эстетической критикой» и «романтической риторикой», которая, по сути, равнозначна тому, что можно было бы назвать «литературным» духом. Здесь существует множество предрассудков, которые, само собой, всегда будут противостоять поиску глубинного смысла некоторых произведений. Но перед лицом сочинений инициатического типа люди добросовестные и свободные от какой-либо предвзятости легко увидят, на чьей стороне правда. Со своей же стороны мы можем возразить лишь против некоторых истолкований, никоим образом не затрагивающих главный тезис; впрочем, автор и не претендовал окончательно разрешить все вопросы, которые он поднимает, и он первым признает, что его труд будет нуждаться по некоторым конкретным пунктам в исправлениях и дополнениях.

Главный недостаток г-на Валли, из которого проистекают все замеченные нами несовершенства его труда, – отсутствие той «инициатической» ментальности, которую следует иметь для глубинной трактовки подобного сюжета. Его точка зрения – это в слишком исключительной степени точка зрения историка. Но для разрешения некоторых проблем недостаточно «заниматься историей» (стр. 421); и, кстати, мы можем задаться вопросом, не значит ли это, в некотором роде, интерпретировать средневековые идеи посредством современной ментальности, в чем автор справедливо упрекает официальную критику; разве люди средневековья когда-либо «занимались историей для истории»? Для таких вещей требуется иной, более глубокий уровень понимания; а если в них только «профанические» дух и намерения, становишься лишь собирателем материалов, превратить которые в исследования можно лишь руководствуясь совсем иным духом. А мы не очень хорошо понимаем, какой интерес представляет историческое исследование, если из него не вытекает какая-то доктринальная истина.

Поистине достойно сожаления, что автор не располагает некоторыми традиционными сведениями, непосредственным и, так сказать, «техническим» знанием вещей, которые он исследует. Именно это помешало ему признать собственно инициатическое значение нашего исследования об «Эзотеризм Данте» (стр. 19); именно поэтому он и не понял, что, с избранной нами точки зрения, совсем не важно, какими открытиями мы обязаны Россетти, Ару или кому-либо ещё, потому что мы упоминаем их лишь в качестве «исходной точки» для соображений совсем иного порядка; для нас речь шла об инициатической доктрине, а не о литературной истории. Что же касается Россетти, то мы находим весьма странным утверждение, согласно которому он будто бы был «розенкрейцером» (стр. 16), поскольку подлинные розенкрейцеры, ни в коей мере не будучи «гностического происхождения» (стр. 422), исчезли из западного мира много раньше того времени, в которое он жил. Даже если он и был связан с какой-либо из многочисленных псевдорозенкрейцерских организаций, последняя наверняка не могла бы передать ему никакой подлинной традиции; впрочем, его настойчивое стремление видеть повсюду лишь чисто политический смысл также полностью противоречит подобной гипотезе. У г-на Валли лишь очень поверхностное и даже совершенно «упрощенное» представление о розенкрейцерстве, и, похоже, он не подозревает о символизме креста (стр. 393), равно как, кажется, не очень понимает традиционное значение сердца (стр. 153-154), соотносящееся с интеллектом [или «умом», что будет наиболее близким русским эквивалентом – прим. пер.], а не с чувством. Заметим в этой связи, что cuore gentile «Преданных любви» есть очищенное сердце, т. е. сердце, ставшее свободным от внешних вещей, и в силу этого способное воспринимать внутреннее озарение. Примечательно, что такую же доктрину мы обнаружили в даосизме.

Отметим ещё некоторые моменты, выявленные нами в ходе нашего чтения: так, например, есть несколько досадных отсылок, которые портят серьёзную работу. Легко можно было бы найти для цитирования авторитеты более высокие, чем Мид (стр. 87) в вопросах гностицизма, Марк Сонье – в вопросах символизма чисел (стр. 312), а особенно... Лео Таксиль в вопросах масонства (стр. 272)! И, кстати сказать, последний упоминается по вопросу совершенно элементарному – о символических возрастах различных степеней, сведения по которому можно найти где угодно. Там же автор цитирует по примеру Россетти Recueil precieux de la Maçonnerie Adonhiramite, но ссылка дана совершенно невразумительным образом, хорошо демонстрирующим, что он сам не знает книги, о которой идёт речь. Впрочем, серьёзные оговорки можно было бы сделать и по поводу всего того, что г-н Валли говорит о масонстве, которое он диковинным образом определяет как modernissima^А (стр. 80 и 430); организация может «утратить духовный импульс» (или то, что по-арабски именуется барака) вследствие вторжения политики или как-либо ещё и тем не менее сохранить неприкосновенным свой символизм, уже совершенно его не понимая. Но, похоже, и сам г-н Валли не очень-то хорошо понял истинную роль символизма и не имеет очень ясного представления о традиционной преемственности; говоря о различных «течениях» (стр. 80-81), он смешивает эзотерическое и экзотерическое, а за источники вдохновения «Преданных любви» он принимает то, что является лишь некими прежними инфильтрациями в профаническом мире инициатической традиции, от которой эти «Преданные любви» непосредственно вели своё происхождение. Влияния нисходят из мира инициатического в мир профанический, но обратное невозможно, ибо поток никогда не поднимается вновь к своему истоку; этот исток – fontain d’enseignement («источник знания»), о котором так часто идёт речь в изучаемых здесь поэмах и который всеми описывается как расположенный у подножия дерева. Оно, очевидно, есть не что иное, как «Древо жизни»²; здесь должен найти своё применение символизм «земного рая» и «Небесного Иерусалима».

Есть также не менее достойные сожаления неточности языка: так, например, автор именует «человеческими» (стр. 411) явления, которые, напротив, по самой сути своей являются «надчеловеческими», как, впрочем, и все, относящееся к действительно традиционному и инициатическому уровню. Точно так же он ошибочно называет «Преданными» посвященных любой степени³, тогда как это наименование следует строжайшим образом прилагать лишь к высшей степени; злоупотребление этим словом очень важно отметить потому, что оно, в некотором роде, является «товарным знаком»: есть определённое число ошибок, которых редко удается избежать профанам, и это злоупотребление – одна из них. В этой связи следует ещё упомянуть постоянное употребление таких слов, как «секта» и «сектантский», которые, будучи употребляемы для обозначения инициатической (а не религиозной) организации и всего относящегося к ней, абсолютно непригодны и поистине достойны сожаления⁴; а это напрямую ведет нас к обозначению самого главного недостатка работы г-на Валли.

Таким недостатком является постоянное смешение «инициатической» и «мистической» точек зрения и включение предметов, о которых идёт речь, в «религиозную» доктрину, тогда как эзотеризм, даже если он своим основанием имеет религиозные формы (как в случае суфиев и «Преданных любви»), принадлежит к реальности совершенно иного порядка. Подлинно инициатическая традиция не может быть «гетеродоксальной»; квалифицировать её подобным образом (стр. 393) значит переворачивать нормальное и иерархическое соотношение между внутренним и внешним. Эзотеризм не противоположен «ортодоксии» (стр. 104), понимаемой даже просто, в религиозном смысле; он находится над или вне религиозной точки зрения, что, очевидно, не одно и то же. И в самом деле, несправедливое обвинение в «ереси» часто бывало всего лишь удобным средством избавиться от людей, которые могли бы быть неудобными по совсем другим причинам. Россетти и Ару неправы не в своем предположении, что теологические обороты у Данте прикрывают нечто иное, но лишь в том, что поверили, будто достаточно истолковать их «наоборот» (стр. 389); эзотеризм не налагается на экзотеризм, но и не противостоит ему, потому что он не находится на том же плане, и он сообщает тем же самым истинам, перенося их на более высокий уровень, более глубокий смысл. Вполне возможно, что Amor есть Roma⁵ «наоборот», но отсюда не следует заключать, как это иногда стремились делать, что обозначаемое этим словом (Amor) есть антитеза Рима (Roma); отсюда следует, что всего лишь отражением, скорее всего обратным, как отражение предмета в зеркале (и здесь уместно напомнить per speculum in aenigmate апостола Павла), является Roma (Рим). Добавим – в том, что касается Россетти и Ару и с учетом всех оговорок, которые необходимо сделать по поводу их интерпретаций, – нельзя говорить, не рискуя впасть в предрассудки «позитивистской» критики, будто метод «неприемлем, ибо неконтролируем» (стр. 389); тогда следовало бы отбросить все, полученное путём непосредственного познания и, в особенности, посредством регулярной передачи традиционного знания, которая действительно неконтролируема... для профанов⁶. Смешение г-ном Валли эзотеризма и «гетеродоксии» тем более удивительно, что он, по крайней мере, понял, много лучше своих предшественников, что доктрина «Преданных любви» никоим образом не была «антикатолической» (она даже, как и доктрина розенкрейцеров, была строго «католической» в истинном смысле этого слова) и что она не имела ничего общего с профаническими течениями, из которых должна была возникнуть Реформация (стр. 79-80 и 409). Только где же он видел, чтобы Церковь раскрывала профану глубокий смысл «мистерий» (стр. 101)? Напротив, она сообщает ему так мало, что можно сомневаться, осознает ли она сама их смысл; и это именно в такой «утрате духа» должна была заключаться порча, обличаемая уже Данте и его единомышленниками⁷. Однако самая элементарная осторожность повелевала им, когда они говорили о такой «порче», не делать этого на общепонятном языке; но отсюда не следует заключать, что использование символической терминологии своей единственной причиной имеет стремление скрыть истинный смысл доктрины. Есть вещи, которые по самой своей природе не могут быть выражены иначе, как только в этой форме, а эта сторона вопроса – гораздо более важная – похоже, вовсе не рассматривается автором. Существует даже третий вариант, в некотором роде промежуточный, когда речь идёт как раз об осторожности, но осторожности в интересах доктрины, а не тех, кто её излагает; и это тот случай, с которым, в частности, соотносится символ вина у суфиев (учение которых, заметим мимоходом, может быть названо «пантеистическим» лишь в силу типично западной ошибки); намек на этот символ (стр. 72 и 104) не указывает ясно, что «вино» означает «мистерию», тайную или скрытую доктрину, потому что на древнееврейском языке iaïn и sôd численно эквивалентны; и в мусульманском эзотеризме вино есть «напиток избранных», который профаны не могут употреблять безнаказанно⁸.

Но обратимся отсюда к смешению «мистической» и «инициатической» точек зрения: она соответствует предыдущей, так как именно ложное уподобление эзотерических доктрин мистицизму, который относится к области религиозной, побуждает помещать их на тот же план, что и экзотеризм, и стремиться противопоставлять их последнему. Мы хорошо видим, что именно в данном случае могло привести к этой ошибке: то, что «рыцарская» (стр. 146) традиция, в целях адаптации к человеческой природе, именно которой она и адресуется, всегда отмечена преобладанием принципа, представляемого в женском образе (Madonna)⁹, так же, как и вмешательством аффективного элемента (amore). Сближение такой традиционной формы с той, которую представляют персидские суфии, совершенно оправдано; но следовало бы добавить, что эти два случая вовсе не являются единственными, где встречается культ «донны-божества», т. е. женского аспекта божества. Мы встречаем то же и в Индии, где этот аспект обозначается как шакти, в некоторых отношениях равнозначной еврейской Шехине. И следует отметить, что культ шакти касается особенно кшатриев. «Рыцарская» традиция есть не что иное, как традиционная форма, бытовавшая у кшатриев, и поэтому она не может являть собою чисто интеллектуальный путь, подобно пути брахманов. Последний есть «сухой путь» алхимиков, тогда как другой есть «влажный путь»¹⁰, поскольку вода символизирует женское начало так же, как огонь – мужское, и первая соответствует эмоциональности, а второй – интеллектуальности, которые преобладают соответственно в природе кшатриев и брахманов. Вот почему такая традиция внешне может представляться мистической, тогда как в действительности она является инициатической, так что можно даже думать, будто мистицизм, в обычном смысле слова, есть как бы реликт или «пережиток», сохранившийся в цивилизации Запада после того, как всякая правильная традиционная организация исчезла.

Роль женского принципа в некоторых традиционных формах заметна даже в католическом экзотеризме в том значении, которое придается культу Девы Марии. Г-н Валли удивляется тому, что Rosa Mystica фигурирует в посвященных Ей литаниях (стр. 393); однако в этих же самых литаниях есть и другие собственно инициатические символы; но он не сомневается в том, что их использование совершенно оправдано соотношениями Богоматери с Премудростью и Шехиной¹¹. Отметим также в этой связи, что св. Бернард, связь которого с тамплиерами известна, предстает «рыцарем Пречистой», которую он называл «своей дамой»; ему приписывают также авторство выражения «Нотр-Дам»: это также Мадонна, и в одном из своих аспектов она отождествляется с Премудростью, стало быть, с самой Мадонной «Преданных любви». Вот и ещё одно сходство, о котором автор не подозревал, как, похоже, он не подозревает о причинах, по которым месяц май посвящен Деве Марии.

Есть одна вещь, которая могла бы привести г-на Валли к мысли, что рассматриваемые им доктрины вовсе не были «мистицизмом»: это констатируемая им самим исключительная важность, которая придается в них «знанию» (стр. 421-422), что разительно отлично от мистической точки зрения. Однако он заблуждается относительно выводов, которые следует отсюда извлечь, а именно: эта важность не является особой чертой «гностицизма», но есть общая особенность всякого инициатического обучения, какую бы форму оно ни принимало. Познание есть всегда единственная цель, а все остальное – лишь средства её достижения. Нужно тщательно остерегаться смешения «гнозиса», что означает «знание», и «гностицизма», хотя второй термин очевидно происходит от первого. Впрочем, понятие «гностицизм» достаточно расплывчато и, похоже, без разбора применяется для обозначения весьма различных явлений¹².

Не следует позволять себе задерживаться на внешних формах, каковы бы они ни были; «Преданные любви» шли дальше этих форм, и вот доказательство: в одной из первых новелл Декамерона Боккаччо Мелхиседек утверждает, что, коль скоро речь об иудаизме, христианстве и исламе, «никто не знает, какая из этих вер истинная». Г-н Валли правильно понял это утверждение, интерпретировав его в том смысле, что «истинная вера скрыта под внешней оболочкой различных верований» (стр. 433); но особенно примечательно здесь, чего не заметил автор, то, что данные слова вложены в уста Мелхиседека, который является именно олицетворением единой традиции, скрытой под всеми этими внешними формами. И есть здесь нечто, доказывающее, что кое-кто на Западе уже в эту эпоху знал о существовании истинного «центра мира». Как бы то ни было, использование языка «чувств», как это зачастую свойственно «Преданным любви», есть также внешняя форма, по поводу которой не следует поддаваться иллюзиям. Вполне можно обнаружить более глубокие вещи, и, в частности, слово «любовь» может в силу аналогичной транспозиции обозначать нечто совсем иное, нежели чувство, обычно называемое этим словом. Этот глубинный смысл «любви» в его связи с доктринами рыцарских Орденов мог бы проясниться именно вследствие сопоставления следующих указаний: прежде всего, слов апостола Иоанна «Бог есть любовь»; затем боевого клича тамплиеров «Да здравствует Бог Святая любовь»; наконец, последнего стиха «Божественной комедии»: «Любовь, что движет солнца и светила»¹³. Другим интересным моментом в этой связи является соотношение между «любовью» и «смертью» в символизме «Преданных любви». Это соотношение является двойственным, потому что само слово «смерть» (mort) имеет двойной смысл. С одной стороны, «любовь» и «смерть» сближаются и как бы ассоциируются (стр. 159), причем последняя должна тогда пониматься как «инициатическая смерть»; и, похоже, такое сближение было продолжено тем течением, из которого к концу средневековья вышли изображения «пляски смерти»¹⁴; с другой стороны, существует противоположность между «любовью» и «смертью», устанавливаемая иной точкой зрения (стр. 166), противоположность, которую можно частично объяснить самим строением двух слов: общим у них является корень mor, и в а-mor ему предшествует отрицающее а, как в санскритских словах a-mara, a-mṛta, так что «любовь» может пониматься также как своего рода иероглифический эквивалент «бессмертия». Слово «мёртвые», в общем, может в этом смысле рассматриваться как обозначающее «профанов», тогда как «живыми», или достигшими бессмертия, являются посвященные; здесь уместно напомнить выражение «земля живых», синоним «Святой земли», или «земли святых», «чистой земли» и т. д. А противоположность, на которую мы только что указали, тогда равнозначна противоположности между адом, которым является профанический мир, и небесами, которыми являются степени инициатической иерархии.

Что касается «истинной веры», о которой говорилось, то именно она обозначается как Fede Santa, выражение, которое, как и слово Amore, прилагается в то же время к самой инициатической организации. Той Fede Santa, которой Данте был кадошем, как мы уже объясняли в «Эзотеризм Данте». Это наименование посвященных словом «святые», еврейским эквивалентом которого является кадош, абсолютно объяснимо тем значением «небес», на которое мы только что указали, потому что небеса и впрямь описываются как обитель святых; такое обозначение следует сближать и со многими другими аналогичными наименованиями, такими как чистые, совершенные, катары, суфии, ихван-эс-сафа (Ikhwan-es-Safa) и т. д., которые все понимаются в одном и том же смысле; и это позволяет понять, что же такое действительно есть «Святая земля»¹⁵.

Это ведет нас к обозначению другого момента, на который г-н Валли лишь слишком кратко указал (стр. 323-324): речь идёт о тайном значении паломничеств, соотносящихся со странствованиями посвященных; их пути, впрочем, и в самом деле чаще всего совпадали с путями обычных паломников, с которыми они внешним образом смешивались, что позволяло им лучше скрывать истинные причины этих путешествий. Впрочем, само расположение мест паломничества, как и святилищ античности, имеет эзотерическое значение, которое уместно учесть в данном случае¹⁶; это находится в прямой связи с тем, что мы назвали «сакральной географией», а с другой стороны, соотносится с тем, что мы писали о компаньонах (подмастерьях) и цыганах¹⁷. Быть может, мы вернемся к этому в другой связи.

Вопрос о «Святой земле» мог бы также дать ключ к отношениям Данте и «Преданных любви» с тамплиерами: это ещё один сюжет, который лишь очень неполно трактуется в книге г-на Валли. Правда, последний рассматривает эти отношения с тамплиерами (стр. 423-426) так же, как и отношения с алхимиками (стр. 248), как несомненную реальность, и обозначает некоторые интересные подобия, – например, сходство девятилетнего испытательного срока у тамплиеров с символическим девятилетним возрастом в Vita Nuova (стр. 274); но следовало бы сказать и кое-что другое. Так, в связи с местонахождением центральной резиденции тамплиеров на Кипре (стр. 261 и 425) было бы интересно изучить значение имени этого острова, его связи с Венерой и «третьим небом», символизм меди, от которого происходит его имя, все, что мы в данный момент можем лишь обозначить, не задерживаясь более на этом.

Точно так же в связи с обязательством, налагаемым на «Преданных любви», использовать для своих сочинений поэтическую форму (стр. 155), было бы уместно задаться вопросом, почему древние называли поэзию «языком Богов», почему слово vates на латыни означало одновременно и поэта, и прорицателя или пророка (кстати, прорицания давались в стихах), почему стихи именовались carmina (чары, заклинания, слово, тождественное санскритскому слову karma, понимаемому в техническом смысле «ритуального акта»)¹⁸, а также почему говорится о Соломоне и других мудрецах, в частности, в мусульманской традиции, будто они понимали «язык птиц», что? сколь бы странным это ни казалось, есть всего лишь другое имя «языка Богов»¹⁹.

Прежде чем закончить эти заметки, следует ещё сказать несколько слов об интерпретации «Божественной Комедии», которую г-н Валли изложил в других работах и которую он вкратце резюмирует так: симметрия Креста и Орла (стр. 382-384), на которой целиком построено произведение, несомненно, дает представление о части смысла поэмы (впрочем, соответствующего заключению De Monarchia)²⁰; но в ней есть многое другое, что не может быть полностью объяснено таким образом, взять хотя бы употребление символических чисел. Автор напрасно усматривает в этом подобии единственный ключ, достаточный для разрешения всех трудностей. С другой стороны, использование этих «структуральных связей» (стр. 338) представляется ему личным приемом Данте, тогда как, напротив, в этой символической «архитектуре» есть нечто по самой сути своей традиционное, которое, быть может, и не будучи присуще обычному способу выражения «Преданных любви» в собственном смысле слова, тем не менее, существовало в организациях, более или менее тесно связанных с ними, и сплеталось с самим искусством строителей²¹. Похоже, однако, что интуитивно он догадывался об этих связях, о чем свидетельствует его указание на помощь, которую могло бы принести исследованиям, о которых идёт речь, «изучение символизма изобразительных искусств» (стр. 406). Однако здесь, как и во всех остальных случаях, следовало бы оставить в стороне всякую «эстетическую» озабоченность (стр. 389) и тогда можно было бы обнаружить множество других точек сопоставления, иногда весьма неожиданных²².

Мы надолго задержались на книге г-на Валли, потому что она действительно заслуживает внимания; и если мы в особенности подчеркнули её недостатки, то это потому, что так мы могли указать, ему самому или другим, новые пути исследований, способные удачно дополнить уже достигнутые результаты. Похоже, наступило время, когда истинный смысл творения Данте откроется наконец. Если интерпретации Россетти и Ару не были приняты всерьёз в их время, то это, быть может, не потому, что умы тогда были менее подготовлены, чем сегодня, но скорее потому, что было предусмотрено сохранение тайны в течение шести веков (халдейский Нарос). Г-н Валли часто говорит об этих шести веках, в течение которых Данте оставался непонятым, но, очевидно, не усматривая в этом какого-либо особого значения, что ещё раз доказывает необходимость для исследований этого рода знания «циклических законов», так основательно забытых современным Западом.

1. Roma, Biblioteca di Filesofia e Scienza, Casa éditrice «Optima», 1928.⁠ ↑
А. Современнейшее – прим. пер.⁠ ↑
2. Этим деревом у «Преданных любви» обычно является сосна, бук или лавр; «Древо Жизни» часто олицетворяется вечнозелеными деревьями.⁠ ↑
3. «Преданные любви» подразделялись на семь степеней (р. 64): это семь ступеней инициатической лестницы, соответствующие семи планетным небесам и семи свободным искусствам. Выражения terzo cielo (небо Венеры), terzo loco (сравните с масонским понятием «третьей комнаты») и terzo grado указывают на третью степень иерархии, на которой было получаемо saluto (или salute); похоже, что этот ритуал имел место в день Всех Святых точно так же, как посвящения совершались на Пасху, когда и разворачивается действие Божественной Комедии (стр. 185-186).⁠ ↑
4. Это не то же самое, что «жаргон», хотя некоторые и могут так подумать. Слово «жаргон», как мы уже указывали (Le Voile d’Isis, oct. 1982, стр. 652), было вначале «техническим» термином, прежде чем перейти в обиходную речь, где оно приняло неблагоприятный смысл. Заметим в этой связи, что слово «профанический» также берется нами в его техническом смысле и, разумеется, не заключает в себе ничего оскорбительного.⁠ ↑
5. Любопытно, что если написать эту простую фразу: In Italia é Roma и, если прочесть её наоборот, она превращается в Amore ai Latini; «случай» иногда удивительно изобретателен.⁠ ↑
6. Верно, что нелегко не поддаться влиянию духа времени; так, определение некоторых книг Библии как pseudo salomonici и mistico-platoniici (стр. 80) (псевдо-соломоновскими и мистикоплатоновскими) нам представляется досадной уступкой современной экзегезе, т. е. той самой «позитивистской критике», против которой автор выступает с таким основанием.⁠ ↑
7. Голова Медузы, превращающая людей в «камни» (слово, которое было очень важным в языке «Преданных любви»), олицетворяет порчу мудрости; её волосы (символизирующие, согласно суфиям, божественные тайны) становятся змеями, понимаемыми в неблагоприятном смысле, тогда как в другом смысле Змея есть также символ самой мудрости.⁠ ↑
8. Поговорка «пить как тамплиер», понимаемая профанами в самом грубо буквальном смысле, несомненно, не имеет в действительности иного реального происхождения, кроме вышеописанного; «вино», которое пили тамплиеры, было тем же самым, которое пили еврейские каббалисты и мусульманские суфии. Точно так же выражение «браниться как тамплиер» есть всего лишь намек на инициатическую клятву, подлинное значение которой было извращено непониманием и недоброжелательством профанов. Дабы лучше понять то, что говорит автор в тексте, следует заметить, что вино в обыденном смысле есть напиток, не разрешаемый исламом; стало быть, когда о нем говорят в исламском эзотеризме, его следует понимать как обозначение чего-то более тонкого. И действительно, согласно Мухйиддину ибн Араби, «вино» обозначает «науку духовных состояний» (ilmu-1-ahwâl), тогда как «вода» олицетворяет «абсолютную науку» (al-ilmul-1-mutlaq), «молоко» – «науку раскрытых законов» (ilmu-ch-chrây'i), а «мед» – «науку норм премудрости» (ilmu-n-nawâmîs). Если же заметить, кроме того, что эти четыре «напитка», согласно Корану (47:17), в точности являются четырьмя различными субстанциями райских рек, то станет ясно, что «вино» суфиев имеет, как и другие инициатические напитки, иную субстанциональность, нежели присущая той жидкости, которая является его символом (Прим. г-на Вальсана).⁠ ↑
9. «Деятельный интеллект», олицетворяемый Мадонной, есть «небесный луч», связующий Бога и человека и ведущий человека к Богу (стр. 54): это буддхи индусов. Тем не менее, следовало бы учесть, что «мудрость» и «интеллект» не полностью тождественны; это два взаимодополняющих аспекта, которые следует различать (хокма и бина в Каббале).⁠ ↑
10. Эти два пути могли бы также, в ином смысле и согласно иной корреляции, быть соответственно путями вообще посвященных и мистиков, но этот последний является «неправильным» и не может приниматься во внимание там, где речь идёт о строго традиционной норме.⁠ ↑
11. Следует даже отметить, что в некоторых случаях одни и те же символы олицетворяют одновременно Пречистую и Христа; здесь перед нами загадка, достойная стать предметом проницательности исследователей, и разрешить её возможно, если рассмотреть соотношение между Шехиной и Метатроном.⁠ ↑
12. Г-н Валли говорит, что «критика» мало оценивает традиционные знания современных «гностиков» (р. 422); но вот тут, единственный раз, «критика» права, так как эти «неогностики» никогда ничего не получали путём какой-либо правильной передачи, и речь идёт лишь о попытке «реконструирования» по документам, впрочем, очень отрывочным и общедоступным. Можно довериться свидетельству того, кто имел случай наблюдать все это достаточно близко, дабы понять, о чем реально идёт речь.⁠ ↑
13. По поводу рыцарских орденов скажем, что выражение «Иоаннитская церковь» обозначает собрание всех, кто под каким бы то ни было наименованием соотносил себя с «царством пресвитера Иоанна», на которое мы уже указывали в нашей книге «Царь Мира».⁠ ↑
14. На старом кладбище XV века мы видели капители, в скульптурах которых любопытным образом соединялись атрибуты любви и смерти.⁠ ↑
15. Кроме того, быть может, небезынтересно отметить, что инициалы F.S. могут читаться также как Fides Sapientia, что есть точный перевод гностической Pistis Sophia.⁠ ↑
16. Г-н Грийо де Живри опубликовал по этой теме исследование, озаглавленное Les Foyers du mysticisme populaire, в Le Voile d’Isis, апрель 1920.⁠ ↑
17. См. Le Voile d’Isis, октябрь 1928.⁠ ↑
18. Ṛta на санскрите есть то, что соответствует порядку; смысл наречие rite сохранило в латыни; космический порядок здесь олицетворяется законом ритма.⁠ ↑
19. То же самое обнаруживается и в германских легендах.⁠ ↑
20. См. «Духовное владычество и мирская власть», гл. VIII.⁠ ↑
21. Напомним масонское выражение «фрагмент архитектуры» (morceau d’architecture); оно, в самом подлинном смысле, приложимо к произведению (творчеству) Данте.⁠ ↑
22. Мы думаем, в частности, о некоторых соображениях, высказанных в весьма любопытной книге Пьера Пьобба «Тайна Нострадамуса» (Pierre Piobb, Le Secret de Nostradamus, Париж, 1927).⁠ ↑

Назад Далее

Минский корпус Рене Генона

Chapitre IV Le langage secret de dante et des « fidèles D'amour »

Глава 4 Тайный язык Данте и «преданные любви» (часть 1)

Поиск

Минский корпус Рене Генона

Chapitre IV Le langage secret de dante et des « fidèles D'amour »

Глава 4 Тайный язык Данте и «преданные любви» (часть 1)

Поиск

Предложить правку