Минский корпус Рене Генона

Глава XI Священное и профанное

Мы уже часто разъясняли, что в полностью традиционной цивилизации вся человеческая деятельность, какой бы она ни была, обладает характером, который можно назвать священным, потому что по определению традиция не оставляет ничего за своими пределами: её приложения распространяются на все без исключения таким образом, что нет ничего, что можно было бы считать в этом отношении неважным или незначительным. Что бы человек ни делал, его причастность к традиции неизменно гарантирована в силу самих его действий. Как только некоторые вещи начинают ускользать от традиционной точки зрения или, что сводится к тому же, считаться профанными – это очевидный результат вырождения, ведущего к ослаблению и затуханию традиции; и такое вырождение в человеческой истории, естественно, связано с последовательным циклическим спуском. Это вырождение, разумеется, может иметь различные степени, но в общем можно сказать, что сейчас даже в цивилизациях, ещё сохраняющих чисто традиционный характер, всегда существует некоторая профанная область, более или менее обширная – это своего рода вынужденная уступка ментальности, определённой условиями нашей эпохи. Это, однако, не означает, что традиция может считать профанную точку зрения правомерной: это свелось бы в целом к отрицанию ею самой себя, по меньшей мере частичному и в той степени распространения, которую она допускает для этой точки зрения. В ходе всех своих последовательных адаптаций она не может не отстаивать хотя бы в принципе, если не фактически, то положение, что её точка зрения на самом деле подходит для всего и вся и что её область приложения охватывает все вещи в равной степени.

При этом лишь современная западная цивилизация в силу присущего ей антитрадиционного духа настаивает на правомерности профанного как такового (и даже считает это «прогрессом»), включая в него все большую и большую часть человеческой деятельности. В пределе для совершенно современного духа существует только профанное, и все его усилия в итоге направлены на отрицание или исключение священного. Здесь связи инвертированы: традиционная цивилизация, даже ослабленная, может лишь терпеть существование профанной точки зрения как неизбежное зло, в то же время стараясь по возможности ограничить её последствия; в современной же цивилизации, напротив, терпят именно священное, потому что невозможно заставить его полностью исчезнуть в один момент, и, ожидая полную реализацию этого «идеала», область священного сжимают все сильнее и сильнее, стремясь все больше отделить её от всего прочего непреодолимым барьером.

Переход от одной из этих позиций к другой подразумевает убежденность в том, что существует не только профанная точка зрения, но и профанная область: то есть что существуют вещи, профанные сами по себе и по своей природе, вместо того чтобы казаться такими (на самом деле такими не являясь) только в силу определённой ментальности. Следовательно, это утверждение профанной области, которое неоправданно превращает простое фактическое положение дел в принцип, является, если так можно выразиться, одним из фундаментальных постулатов антитрадиционного духа, потому что только вдолбив заранее в головы большинства людей эту фальшивую концепцию, можно надеяться постепенно дойти до конца, то есть до исчезновения священного, или, иными словами, уничтожения традиции вплоть до её последних следов. Стоит только оглянуться вокруг себя, чтобы осознать, в какой мере современному духу удалось достичь цели, для которой он предназначен, ибо даже люди, считающие себя «религиозными» – следовательно, у которых ещё более или менее сохранилось традиционное сознание, – тем не менее считают религию вещью, занимающую среди прочего совершенно отдельное место, причем, сказать по правде, весьма ограниченное: она не оказывает никакого реального влияния на все прочие области их жизни, в которых они мыслят и действуют точно так же, как самые нерелигиозные из их современников. Самое серьёзное состоит в том, что эти люди ведут себя так не просто потому, что их связывают ограничения среды, в которой они живут; не потому что их фактическое положение таково, что они могут только досадовать по этому поводу, будучи не в состоянии уклониться от всего этого – это было бы ещё приемлемо, ибо нельзя требовать от каждого человека обладания смелостью, необходимой для того, чтобы открыто противостоять господствующим тенденциям своей эпохи, что, конечно же, опасно во многих отношениях. Вовсе нет – они настолько подвержены воздействию современного духа, что, совершенно как и все прочие, считают различение и даже разделение священного и профанного абсолютно легитимным, и в ситуации, типичной для всех традиционных и нормальных цивилизаций, они уже видят только смешение двух этих различных областей – смешение, которое «преодолено» и успешно рассеяно «прогрессом»!

Но можно сказать больше: такая позиция, уже с трудом понимаемая людьми, искренне считающими себя религиозными, кем бы они ни были, даже не является уделом исключительно людей «светских» – их можно обвинить самое большее в невежестве, что до некоторой степени их оправдывает. Кажется, что современная позиция теперь проникает и в ряды духовных лиц, всё более многочисленные, которые, кажется, не понимают, что она противоречит традиции. Здесь мы, разумеется, говорим о традиции в общем смысле – и эти духовные лица также являются её представителями; и мы уже отмечали, что некоторые из них доходят до того, что упрекают восточные цивилизации в том, что общественная жизнь там все ещё проникнута духовным, даже видя в этом одну из главных причин их так называемой неполноценности по сравнению с западной цивилизацией! Впрочем, можно заметить странное противоречие: духовные лица, наиболее задетые современными тенденциями, демонстрируют в общем намного большую озабоченность социальными действиями, а не учением; но, если они признают и одобряют «секуляризацию» общества, почему же они вмешиваются в эту область? Это не может иметь своей целью попытку (что было бы правомерно и желательно) привнести немного традиционного духа, ибо считается, что подобное должно оставаться совершенно чуждым деятельности этого рода. Следовательно, это вмешательство совершенно непонятно – по крайней мере, нужно допустить, что в их ментальности присутствует что-то глубоко нелогичное, что, впрочем, неоспоримо в случае многих наших современников. Как бы то ни было, это самый тревожный симптом: когда аутентичные представители традиции доходят до того, что их образ мысли слабо отличается от образа мысли их противников, можно спросить, много ли жизненной силы осталось у этой традиции в её нынешнем состоянии? И поскольку традиция, о которой идёт речь, – это традиция западного мира, каковы шансы её восстановления в этих условиях, – по крайней мере при том условии, что мы ограничимся экзотерической областью и не будем рассматривать никакое иное пространство возможностей?

Поиск

Если вы хотите стать патроном, чтобы
перевод этого текста появился в корпусе раньше —
свяжитесь с редактором по почте
или через Telegram.

Предложить правку