Минский корпус Рене Генона

Глава X Бесконечное и непрерывное

Идея бесконечности, как её чаще всего понимает Лейбниц, и которая, что никогда нельзя упускать из виду, является лишь идеей множества, которое превосходит любое число, изображается иногда в аспекте «дискретной бесконечности», как в случае числовых рядов, называемых бесконечными; но самый её обычный аспект, а также самый важный в том, что касается значения исчисления бесконечно малых, – это аспект «непрерывной бесконечности». Необходимо по этому поводу напомнить, что когда Лейбниц, начиная исследования, которые должны были бы по меньше мере согласно тому, что он сам говорит, привести его к открытию своего метода, работал над рядами чисел, он рассматривал лишь конечные разности в обычном смысле слова; разности бесконечно малых возникали перед ним лишь тогда, когда речь шла о применении числовой дискретности к пространственной непрерывности. Введение дифференциалов обосновывалось, следовательно, наблюдением некоторой аналогии между изменениями, соответствующими этим двум видам количества; но их признак бесконечно малых величин происходил от непрерывности величин, к которым они должны были применяться, и таким образом рассмотрение «бесконечно малых» оказывалось у Лейбница тесно связанным с вопросом о «составе непрерывного».

«Бесконечно малые», взятые «в строгом смысле», могли бы быть, как считал Бернулли, partes minimae непрерывного; но именно непрерывное, поскольку оно как таковое существует, всегда делимо и, как следствие, оно не могло бы иметь partes minimae. «Неделимые» не являются даже частями того, по отношению к чему они неделимы, и минимум может быть здесь понят лишь как предел или граница, но не как элемент: «Линия не только не меньше, чем любая поверхность, – говорит Лейбниц, – но она не является даже и частью поверхности, и представляет собой лишь минимум или предел»;1 и подобие между extremum и minimum может быть здесь обосновано, с его точки зрения, «законом непрерывности» в той мере, в какой он допускает, согласно ему, «переход к пределу», как мы далее это увидим. Так же, как мы уже говорили, обстоит дело и с точкой по отношению к линии, и кроме того, с поверхностью по отношению к объему; но бесконечно малые элементы, напротив, должны быть частями непрерывного, без чего они не были бы даже величинами; и они могли бы быть таковыми лишь при условии, что они не являются истинными «бесконечно малыми» или теми «последними элементами», само существование которых по отношению к непрерывному подразумевает противоречие. Таким образом, состав непрерывного не допускает, чтобы бесконечно малые были чем-то большим, чем простые фикции; но, с другой стороны, именно существование этого непрерывного делает эти фикции, по меньшей мере в глазах Лейбница, «прочно обоснованными»: если «в геометрии все делается так, как если бы это были совершенно реальные сущности», то потому, что протяженность, являющаяся объектом геометрии, непрерывна; и если точно так же обстоит дело в природе, то потому, что тела также являются непрерывными, и потому, что имеется непрерывность во всех феноменах, таких как движение, местонахождением которого являются тела, и которые являются объектом механики и физики. Между прочим, если тела являются непрерывными, то потому, что они являются протяженными и потому что они причастны природе протяженности; и кроме того, непрерывность движения и различных феноменов, которые могли быть к нему в той или иной мере непосредственно сведены, происходит, в сущности, из их пространственного характера. Следовательно, в конечном счете непрерывность протяженности и есть истинное основание всех иных непрерывностей, которые наблюдаются в телесной природе; и именно поэтому, вводя в этой связи важнейшее различие, которого Лейбниц не делал, мы уточняем, что не «материи» как таковой, но протяженности должно на самом деле приписываться свойство «неопределённой делимости».

Мы не должны здесь рассматривать вопрос о других возможных формах непрерывности, независимых от её пространственной формы; на самом деле всегда обращаются именно к ней, когда рассматривают величины, и таким образом её рассмотрения достаточно для всего того, что имеет отношение к бесконечно малым величинам. Тем не менее мы должны к этому добавить непрерывность времени, так как, вопреки странному мнению Декарта по этому поводу, время на само деле является само по себе непрерывным, а не только в пространственном изображении посредством движения, которое служит его мерой.2 По этому поводу можно было бы сказать, что движение является в некотором отношении вдвойне непрерывным, так как оно является таковым одновременно и в силу своего пространственного условия, и в силу условия времени; и таким образом сочетание времени и пространства, из которого следует движение, было бы невозможно, если бы одно было дискретным, а другое непрерывным. Такой подход позволяет, помимо прочего, ввести непрерывность в некоторые категории природных феноменов, связанные более непосредственно с временем, чем с пространством, хотя и происходящие и в равной мере и в том и в другом, как, например, процесс какого-либо органического развития. Впрочем, можно было бы в отношении состава непрерывного времени повторить всё то, что мы говорили о составе непрерывности пространства, и, в силу такого рода симметрии, которая в некоторых отношения существует, как мы уже объясняли, между пространством и временем, прийти к строго аналогичным заключениям: мгновения, понятые как неделимые, не являются частицами длительности, как и точки не являются частями протяженности, что признает и сам Лейбниц, и здесь перед нами ещё один тезис, совершенно обычный у схоластов; в конечном счете общим признаком непрерывного целого является то, что его природа не предполагает существования «последних элементов».

Все то, о чем мы до сих пор здесь говорили, в достаточной мере показывает, в каком смысле можно понимать, что, с той точки зрения, на которой располагается Лейбниц, непрерывное неизбежно включает в себя бесконечное; но, разумеется, мы не могли бы допустить, что речь здесь могла бы идти об «актуальной бесконечности», как если бы все возможные части должны были бы действительно быть данными, когда дано целое, или, помимо прочего, об истинной бесконечности, которая исключает любое определение, каким бы оно ни было, и которая, как следствие, не может подразумеваться ни при каком рассмотрении какой-либо частной вещи. Однако здесь, как и в любом случае, где изображается идея мнимой бесконечности, отличная от истинной метафизической бесконечности и представляющая собой не что иное, как простую абсурдность, любое противоречие исчезает, а вместе с ним любое логическое затруднение, если заменить эту так называемую бесконечность неопределённостью и если просто сказать, что любое непрерывное содержит в себе некоторую неопределённость, когда его рассматривают в связи с его элементами. Как раз в силу неспособности сделать такое фундаментальное различие бесконечного и неопределённого некоторые ошибочно и полагают, что избежать противоречия определённой бесконечности можно, только полностью отвергнув непрерывное и заменив его дискретным; в частности, Ренувье, справедливо отрицавший математическую бесконечность, но в равной мере чуждый и идее метафизической бесконечности, считал себя обязанным, в силу логики своего «финитизма», допускать даже атомизм, обращаясь тем самым к другой концепции, которая, как мы видели ранее, не менее противоречива, чем та, что он желал отвергнуть.

  1. 1. Meditatio nova de natura anguli contactus et osculi, horumque usu in practita Mathesi ad figuras faciliores succedaneas difficilioribus substituendas // Acta Eruditorum. Leipzig, 1686.⁠ 
  2. 2. См.: «Царство количества и знамения времени», глава. V.⁠ 

Поиск

Если вы хотите стать патроном, чтобы
перевод этого текста появился в корпусе раньше —
свяжитесь с редактором по почте
или через Telegram.

Предложить правку