Сияющее сердце и пылающее сердце - Минский корпус Рене Генона

Le cœur rayonnant et le cœur enflammé¹

En parlant, à propos de « la lumière et la pluie », des représentations du soleil avec des rayons alternativement rectilignes et ondulés, nous avons signalé que ces deux sortes de rayons se retrouvent aussi, d’une façon toute semblable, dans certaines figurations symboliques du cœur ; un des exemples les plus intéressants qu’on puisse en donner est celui du cœur figuré sur un petit bas-relief de marbre noir, datant apparemment du XVI^e siècle et provenant de la Chartreuse de Saint-Denis d’Orques, qui a été étudié autrefois par L. Charbonneau-Lassay². Ce cœur rayonnant est placé au centre de deux cercles sur lesquels se trouvent respectivement les planètes et les signes du Zodiaque, ce qui le caractérise expressément comme le « Centre du Monde », sous le double rapport du symbolisme spatial et du symbolisme temporel³ ; cette figuration est évidemment « solaire », mais, d’ailleurs, le fait que le soleil, entendu au sens « physique », se trouve lui-même placé sur le cercle planétaire, ainsi qu’il doit l’être normalement dans le symbolisme astrologique, montre bien qu’il s’agit proprement ici du « Soleil spirituel ».

Il est à peine besoin de rappeler que l’assimilation du soleil et du cœur, en tant que l’un et l’autre ont également une signification « centrale », est commune à toutes les doctrines traditionnelles, en Occident aussi bien qu’en Orient ; c’est ainsi, par exemple, que Proclus dit en s’adressant au soleil :

« Occupant au-dessus de l’éther le trône du milieu, et ayant pour figure un cercle éblouissant qui est le Cœur du Monde, tu remplis tout d’une providence à même de réveiller l’intelligence⁴. »

Nous citons plus particulièrement ce texte ici, de préférence à bien d’autres, en raison de la mention formelle qui y est faite de l’intelligence ; et, comme nous avons eu souvent l’occasion de l’expliquer, le cœur est considéré aussi avant tout, dans toutes les traditions, comme le siège de l’intelligence⁵. D’ailleurs, selon Macrobe,

« le nom d’Intelligence du Monde que l’on donne au Soleil répond à celui de Cœur du Ciel⁶ ; source de la lumière éthérée, le Soleil est pour ce fluide ce que le cœur est pour l’être animé⁷ »;

et Plutarque écrit que le Soleil,

« ayant la force d’un cœur, disperse et répand de lui-même la chaleur et la lumière, comme si c’était le sang et le souffle⁸ ».

Nous retrouvons dans ce dernier passage, tant pour le cœur que pour le soleil, l’indication de la chaleur et de la lumière, correspondant aux deux sortes de rayons que nous avons envisagés ; si le « souffle » y est rapporté à la lumière, c’est qu’il est proprement le symbole de l’esprit, qui est essentiellement la même chose que l’intelligence ; quant au sang, il est évidemment le véhicule de la « chaleur animatrice », ce qui se réfère plus spécialement au rôle « vital » du principe centre de l’être⁹.

Dans certains cas, en ce qui concerne le cœur, la figuration ne comporte qu’un seul des deux aspects de lumière et de chaleur : la lumière est naturellement représentée par un rayonnement du type ordinaire, c’est-à-dire formé uniquement de rayons rectilignes ; quant à la chaleur, elle est représentée le plus habituellement par des flammes sortant du cœur. On peut d’ailleurs remarquer que le rayonnement, même quand les deux aspects y sont réunis, paraît suggérer, d’une façon générale, une prépondérance reconnue à l’aspect lumineux ; cette interprétation est confirmée par le fait que les représentations du cœur rayonnant, avec ou sans la distinction de deux sortes de rayons, sont les plus anciennes, datant pour la plupart d’époques où l’intelligence était encore rapportée traditionnellement au cœur, tandis que celles du cœur enflammé se sont répandues surtout avec les idées modernes réduisant le cœur à ne plus correspondre qu’au sentiment¹⁰. On ne sait que trop, en effet, qu’on en est arrivé à ne plus donner au cœur d’autre signification que celle-là, et à oublier entièrement sa relation avec l’intelligence ; l’origine de cette déviation est d’ailleurs sans doute imputable pour une grande part au rationalisme, en tant que celui-ci prétend identifier purement et simplement l’intelligence à la raison, car ce n’est point avec cette dernière que le cœur est en rapport, mais bien avec l’intellect transcendant, qui précisément est ignoré et même nié par le rationalisme. Il est vrai, d’autre part, que, dès lors que le cœur est considéré comme le centre de l’être, toutes les modalités de celui-ci peuvent en un certain sens lui être rapportées au moins indirectement, y compris le sentiment, ou ce que les psychologues appellent l’« affectivité » ; mais il n’y en a pas moins lieu d’observer en cela les relations hiérarchiques, et de maintenir que l’intellect seul est véritablement « central », tandis que toutes les autres modalités n’ont qu’un caractère plus ou moins « périphérique ». Seulement, l’intuition intellectuelle qui réside dans le cœur étant méconnue¹¹, et la raison qui réside dans le cerveau ayant usurpé son rôle « illuminateur¹² », il ne restait plus au cœur que la seule possibilité d’être regardé comme le siège de l’affectivité¹³ ; d’ailleurs, le monde moderne devait aussi voir naître, comme une sorte de contrepartie du rationalisme, ce qu’on peut appeler le sentimentalisme, c’est-à-dire la tendance à voir dans le sentiment ce qu’il y a de plus profond et de plus élevé dans l’être, à affirmer sa suprématie sur l’intelligence ; et il est bien évident qu’une telle chose, comme tout ce qui n’est en réalité qu’exaltation de l’« infra-rationnel » sous une forme ou sous une autre, n’a pu se produire que parce que l’intelligence avait été tout d’abord réduite à la seule raison.

Maintenant, si l’on veut, en dehors de la déviation moderne dont nous venons de parler, établir, dans les limites légitimes, un certain rapport du cœur avec l’affectivité, on devra regarder ce rapport comme résultant directement de la considération du cœur comme « centre vital » et siège de la « chaleur animatrice », vie et affectivité étant deux choses très proches l’une de l’autre, sinon même tout à fait connexes, tandis que le rapport avec l’intelligence est évidemment d’un tout autre ordre. Du reste, cette étroite relation de la vie et de l’affectivité est nettement exprimée par le symbolisme lui-même, puisque l’une et l’autre y sont également représentées sous l’aspect de la chaleur¹⁴ ; et c’est en vertu de cette même assimilation, mais faite alors d’une façon assez peu consciente, que, dans le langage ordinaire, on parle couramment de la chaleur du sentiment ou de l’affection¹⁵. Il faut aussi remarquer à ce propos que, quand le feu se polarise en ces deux aspects complémentaires qui sont la lumière et la chaleur, ceux-ci sont pour ainsi dire dans leur manifestation, en raison inverse l’un de l’autre ; et l’on sait que, même au simple point de vue de la physique, une flamme est en effet d’autant plus chaude qu’elle est moins éclairante. De même, le sentiment n’est véritablement qu’une chaleur sans lumière¹⁶, et l’on peut aussi trouver dans l’homme une lumière sans chaleur, celle de la raison, qui n’est qu’une lumière réfléchie, froide comme la lumière lunaire qui la symbolise. Dans l’ordre des principes, au contraire, les deux aspects, comme tous les complémentaires, se rejoignent et s’unissent indissolublement, puisqu’ils sont constitutifs d’une même nature essentielle ; il en est donc ainsi en ce qui concerne l’intelligence pure, qui appartient proprement à cet ordre principiel, et ceci confirme encore que, comme nous l’indiquions précédemment, le rayonnement symbolique sous sa double forme peut lui être rapporté intégralement. Le feu qui réside au centre de l’être est bien à la fois lumière et chaleur ; mais, si l’on veut traduire ces deux termes respectivement par intelligence et amour, bien qu’ils ne soient au fond que deux aspects inséparables d’une seule et même chose, il faudra, pour que cette traduction soit acceptable et légitime, ajouter que l’amour dont il s’agit alors diffère tout autant du sentiment auquel on donne le même nom que l’intelligence pure diffère de la raison.

On peut facilement comprendre, en effet, que certains termes empruntés à l’affectivité soient, aussi bien que d’autres, susceptibles d’être transposés analogiquement dans un ordre supérieur, car toutes choses ont effectivement, outre leur sens immédiat et littéral, une valeur de symboles par rapport à des réalités plus profondes ; et il en est manifestement ainsi, en particulier, toutes les fois que, dans les doctrines traditionnelles, il est question de l’amour. Chez les mystiques eux-mêmes, malgré certaines confusions inévitables, le langage affectif apparaît surtout comme un mode d’expression symbolique, car, quelle que soit chez eux la part incontestable du sentiment au sens ordinaire de ce mot, il est pourtant inadmissible, quoi qu’en puissent prétendre les psychologues modernes, qu’il n’y ait là rien d’autre que des émotions et des affections purement humaines rapportées telles quelles à un objet supra-humain. Cependant la transposition devient encore beaucoup plus évidente lorsqu’on constate que les applications traditionnelles de l’idée de l’amour ne sont pas bornées au domaine exotérique et surtout religieux, mais qu’elles s’étendent également au domaine ésotérique et initiatique ; il en est ainsi notamment dans de nombreuses branches ou écoles de l’ésotérisme islamique, et il en est de même dans certaines doctrines du moyen âge occidental, notamment les traditions propres aux Ordres de chevalerie¹⁷, et aussi la doctrine initiatique, d’ailleurs connexe, qui a trouvé son expression chez Dante et les « Fidèles d’Amour ». Nous ajouterons que la distinction de l’intelligence et de l’amour, ainsi entendue, a sa correspondance dans la tradition hindoue avec la distinction de Jnâna-mârga et Bhakti-mârga ; l’allusion que nous venons de faire aux Ordres de chevalerie indique d’ailleurs que la voie de l’amour est plus particulièrement appropriée aux Kshatriyas, tandis que la voie de l’intelligence ou de la connaissance est naturellement celle qui convient surtout aux Brahmanes ; mais, en définitive, il ne s’agit là que d’une différence qui porte seulement sur la façon d’envisager le Principe, en conformité avec la différence même des natures individuelles, et qui ne saurait aucunement affecter l’indivisible unité du Principe lui-même.

1. Publié dans Reg., avril 1926 ; É. T., juin-juill. 1946.⁠ ↑
2. Le Marbre astronomique de Saint-Denis d’Orques, dans Reg., févr. 1924 [repris dans Le Bestiaire du Christ, ch. X].⁠ ↑
3. Il y a aussi, dans cette même figuration, d’autres détails qui ont un grand intérêt au point de vue symbolique ; ainsi, notamment, le cœur porte une blessure ou du moins ce qui présente l’apparence extérieure d’une blessure, ayant la forme d’un iod hébraïque, ce qui se réfère à la fois à l’« Œil du cœur » et au « germe » avatârique résidant au « centre », que celui-ci soit d’ailleurs entendu au sens macrocosmique (ce qui est manifestement le cas ici) ou au sens microcosmique (voir Aperçus sur l’initiation, ch. XLVIII).⁠ ↑
4. Hymne au Soleil, traduction Mario Meunier.⁠ ↑
5. Il est bien entendu (et nous y reviendrons d’ailleurs plus loin) qu’il s’agit ici de l’intelligence pure, au sens universel, et non de la raison, qui n’en est qu’un simple reflet dans l’ordre individuel, et qui est rapportée au cerveau, celui-ci étant alors par rapport au cœur, dans l’être humain, l’analogue de ce que la lune est par rapport au soleil dans le monde.⁠ ↑
6. Cette expression de « Cœur du Ciel », appliquée au soleil, se retrouve aussi dans les anciennes traditions de l’Amérique centrale.⁠ ↑
7. Songe de Scipion, I, 20.⁠ ↑
8. De la face que l’on voit dans le cercle de la lune, 15, 4. – Ce texte et le précédent sont cités en note par le traducteur à propos du passage de Proclus que nous venons de reproduire.⁠ ↑
9. Aristote assimile la vie organique à la chaleur, en quoi il est d’accord avec toutes les doctrines orientales ; Descartes lui-même place dans le cœur un « feu sans lumière », mais qui n’est pour lui que le principe d’une théorie physiologique exclusivement « mécaniste » comme toute sa physique, ce qui, bien entendu, n’a rien de commun avec le point de vue traditionnel des anciens.⁠ ↑
10. Il est remarquable, à cet égard, que, dans le symbolisme chrétien en particulier, les plus anciennes figurations connues du Sacré-Cœur appartiennent toutes au type du cœur rayonnant, tandis que, dans celles qui ne remontent pas au-delà du XVII^e siècle, c’est le cœur enflammé qu’on rencontre d’une façon constante et à peu près exclusive ; il y a là un exemple assez significatif de l’influence exercée par les conceptions modernes jusque dans le domaine religieux.⁠ ↑
11. C’est cette intuition intellectuelle qui est symbolisée proprement par l’« œil du cœur ».⁠ ↑
12. Cf. ce que nous avons dit ailleurs sur le sens rationaliste donné aux « lumières » au XVIII^e siècle, notamment en Allemagne, et sur la signification connexe de la dénomination des Illuminés de Bavière (Aperçus sur l’initiation, ch. XII).⁠ ↑
13. C’est ainsi que Pascal, contemporain des débuts du rationalisme proprement dit, entend déjà le « cœur » au sens exclusif de « sentiment ».⁠ ↑
14. Il s’agit naturellement ici de la vie organique, dans son acception la plus littérale, et non du sens supérieur dans lequel la « vie » est au contraire mise en rapport avec la lumière, ainsi qu’on le voit notamment au début de l’Évangile de saint Jean (cf. Aperçus sur l’initiation, ch. XLVII).⁠ ↑
15. Chez les modernes, le cœur enflammé est d’ailleurs pris assez ordinairement pour représenter l’amour, non pas seulement en un sens religieux, mais aussi au sens purement humain ; cette représentation était tout à fait courante surtout au XVIII^e siècle.⁠ ↑
16. C’est pourquoi les anciens représentaient l’amour comme aveugle.⁠ ↑
17. On sait que la base principale de ces traditions était l’Évangile de saint Jean : « Dieu est Amour », dit saint Jean, ce qui ne peut assurément se comprendre que par la transposition dont nous parlons ici, et le cri de guerre des Templiers était : « Vive Dieu Saint Amour. »⁠ ↑

Сияющее сердце и пылающее сердце^А¹

Говоря, в связи с «дождем и светом», об изображениях солнца с лучами попеременно прямыми и волнистыми, мы отметили, что эти два типа лучей полностью сходным образом обнаруживаются и на некоторых символических изображения сердца. Одним из самых интересных примеров, которые можно было бы привести здесь, является изображение сердца на маленьком барельефе из чёрного мрамора, датированном, вероятно, XVI веком и происходящем из обители Сен-Дени д'Орк, которое было ранее исследовано Шарбонно-Лассэ.² Это лучистое сердце помещено в центре двух кругов, на которых соответственно располагаются планеты и знаки зодиака, что характеризует его именно как «центр мира», в двояком значении пространственного и временного символизма.³ Это изображение, очевидно, является «солярным», но, впрочем, тот факт, что солнце, понимаемое в смысле «физическом», само размещено на планетном круге, как то и подобает в нормальном астрологическом символизме, убедительно показывает, что речь идёт здесь, собственно, о «духовном Солнце».

Вряд ли есть необходимость напоминать, что взаимоуподобление солнца и сердца в том качестве, что они оба равным образом имеют значение «центра», является общим для всех традиционных доктрин как на Западе, так и на Востоке. Так, например, Прокл говорит, обращаясь к солнцу:

«Занимая над эфиром срединный трон и имея лицом ослепительный круг, являющийся «сердцем мироздания», ты исполняешь весь промысел вплоть даже до пробуждения ума».⁴

Мы цитируем здесь именно этот текст предпочтительно перед другими в силу того, что в нем есть формальное упоминание ума, а как нам уже случалось часто пояснять, сердце во всех традициях рассматривается прежде всего как место пребывания ума.⁵ Также, согласно Макробию:

Имя мирового разума, которое дают солнцу, соответствует имени «сердца неба»;⁶ источник эфирного света, Солнце для этого флюида является тем, чем является сердце для одушевленного существа.⁷

Плутарх пишет, что Солнце

«Имея силу сердца, рассеивает и распространяет из себя самого тепло и свет, как если бы это были кровь и дыхание».⁸

Мы обнаруживаем в этом последнем отрывке, как для сердца, так и для солнца, указание на тепло и свет, соответствующие двум типам лучей, рассмотренным нами; и если «дыхание» соотносится в нем со светом, то это потому, что, собственно, оно и является символом духа, который есть, по существу, то же самое, что и разум (ум). Что же до крови, то она, очевидно, является переносчиком «одушевляющего тепла», что более конкретно соотносится с «витальной» ролью центрального принципа существа.⁹

В некоторых случаях, когда речь идёт о сердце, изображение заключает в себе лишь один из двух аспектов: свет или тепло. Свет, естественно, изображается излучением обычного типа, т. е. исключительно прямыми лучами. Что же до тепла, то оно чаще всего олицетворяется пламенем, исходящим из сердца. Можно заметить, впрочем, что, как правило, излучение, даже когда в нем соединены оба аспекта, похоже, призвано наводить на мысль о признанном первенстве аспекта света. Такая интерпретация подтверждается тем фактом, что изображения лучистого сердца, с различением или без различения двух типов лучей, являются самыми древними, в большинстве своем восходящими к эпохам, когда ум ещё традиционно соотносился с сердцем; тогда как изображения пылающего сердца распространились в первую очередь в связи с современными идеями, низводящими сердце до той степени, что оно ассоциируется исключительно с чувством.¹⁰ Действительно, слишком хорошо известно, что отсюда в конце концов пришли к тому, чтобы не придавать сердцу иного значения, кроме этого, и к полному забвению его связи с разумом (умом). Истоки этого отклонения, несомненно, восходят к рационализму в той мере, в какой последний стремится просто-напросто отождествить разум с рассудком, ибо это вовсе не с последним связано сердце, но именно с трансцендентным интеллектом, который как раз игнорируется и даже отрицается рационализмом. С другой стороны, верно, что раз сердце рассматривается как центр существа, все модальности последнего могут быть соотнесены с ним, по крайней мере, опосредованно, включая сюда и чувство, или то, что психологи именуют «аффективностью». Но это не умаляет необходимости усматривать во всем этом иерархию отношений и сохранять точку зрения, что один лишь интеллект (ум) является поистине «центральным», тогда как остальные модальности имеют более или менее периферический характер. Но поскольку интеллектуальная интуиция, пребывающая в сердце, не признается,¹¹ а пребывающий в мозгу рассудок узурпировал его «озаряющую»¹² роль, для сердца не осталось ничего иного кроме как восприниматься в качестве вместилища чувств.¹³ Впрочем, современный мир и должен был увидеть рождение своего рода противовеса рационализму, который можно назвать сентиментализмом, т. е. склонностью видеть в чувстве то, что есть самого глубокого и возвышенного в человеческом существе, утверждать его превосходство над интеллектом. И совершенно очевидно, что подобное, как и все, что в действительности является, в той или иной форме, всего лишь экзальтацией «инфрарационального», могло произойти только потому, что вначале интеллект был сведен единственно к рассудку.

Теперь же, если мы хотим, вне зависимости от современного отклонения, о котором мы только что говорили, установить в законных рамках некоторую связь сердца с чувствами, нужно рассматривать эту связь как непосредственный результат рассмотрения сердца в качестве «жизненного центра» и места пребывания «одушевляющего тепла», поскольку жизнь и эмоции по крайней мере очень близки если вообще не связаны друг с другом почти неразрывно, тогда как отношение к интеллекту, очевидно есть вещь совершенно иного рода. Впрочем, эта тесная связь жизни и чувств выражена самим символизмом, поскольку и то и другое в нем равным образом олицетворяется аспектом тепла.¹⁴ И как раз в силу этого самого уподобления, но на этот раз осуществляемого почти неосознанно, в обиходной речи привычно говорят о теплоте чувства или аффекта.¹⁵ Нужно также заметить в связи с этим, что когда огонь поляризуется на два своих взаимодополняющих аспекта, каковыми являются свет и тепло, последние в своих проявлениях некоторым образом обратны друг другу. Известно также, что, даже просто с точки зрения физики, пламя тем жарче, чем оно менее ярко. Точно так же, чувство в действительности есть не что иное, как тепло без света,¹⁶ и можно также обнаружить в человеке свет без тепла, свет рассудка, который есть лишь отражённый свет, холодный, как символизирующее его сияние луны. Напротив, на уровне принципов, оба аспекта, как и вообще все взаимодополнительности, неразделимо сливаются и соединяются, потому что они суть составные части одной и той же сущностной природы. Стало быть, так же обстоит дело и в том, что касается чистого интеллекта, который принадлежит именно к этому принципиальному уровню, а это ещё раз подтверждает, что, как мы указывали раньше, символическое излучение в его двойной форме целиком может быть соотнесено с ним. Огонь, который пребывает в центре существа, есть одновременно свет и тепло; но если хотят перевести эти два понятия соответственно как разум и любовь, хотя они, по сути, есть всего лишь два нераздельных аспекта одного и того же, то нужно, дабы такой перевод был приемлемым и законным, добавить, что любовь, о которой идёт речь, в этом случае отличается от чувства, получившего то же название, так же, как чистый разум отличается от рассудка.

Можно без труда понять, что некоторые понятия, позаимствованные из области эмоций, так же хорошо, как и другие, поддаются переносу по аналогии на более высокий уровень, ибо действительно все вещи помимо своего прямого и буквального значения, обладают также и значением символа по отношению к более глубинным реальностям. И, в частности, это очевидно так всякий раз, когда в традиционных доктринах речь идёт о любви. У самих мистиков, несмотря на некоторые неизбежные смешения, язык чувств особенно заметно выступает как способ символического выражения, потому что, какова бы ни была у них бесспорная доля чувства в обычном смысле этого слова, невозможно тем не менее допустить, как бы ни пытались сделать это современные психологи, что здесь нет ничего, помимо сугубо человеческих эмоций и чувств, соотносимых в их чистом виде с надчеловеческим объектом. Однако транспозиция становится ещё более очевидной, когда мы констатируем, что традиционные приложения идеи любви не ограничиваются областью экзотерической и особенно религиозной, но что они равным образом простираются на область эзотерическую и инициатическую. Именно так обстоит дело в различных ответвлениях или школах исламского эзотеризма и точно так же – в некоторых доктринах западного средневековья, а именно, в традициях, присущих рыцарским орденам,¹⁷ а также в инициатической доктрине – впрочем, связанной с этими традициями – которая нашла своё выражение у Данте и «адептов любви». Добавим, что различение разума и так понимаемой любви имеет своё соответствие в индусской традиции, с её различением Джняна-марги и Бхакти-марги; только что сделанный нами намек на рыцарские ордена указывает, кстати, что путь любви особенно присущ кшатриям, тогда как путь ума, или знания, естественно, есть тот, что особенно подобает брахманам. Но в конечном счете, речь здесь идёт всего лишь о различии, касающемся только способа рассмотрения принципа, в соответствии с самим различием индивидуальных натур, которое никоим образом не могло бы затронуть нераздельное единство самого принципа.

А. Эта работа была опубликована в книге «Символы священной науки», в главе 69 «Сердце лучистое и сердце пылающее».⁠ ↑
1. Опубликовано в журнале «Традиционные исследования», в номерах за июнь-июль 1946.⁠ ↑
2. Мраморная плита с астрономическими изображениями из Сен-Дени д'Орк, в Reg., февр. 1924 [Le Bestiaire du Christ, гл. X].⁠ ↑
3. На этом изображении есть также и другие детали, представляющие большой интерес с символической точки зрения. Так, сердце несет на себе рану или, по меньшей мере, то, что внешне сходно с раной, имеющей форму еврейской буквы iod. А это одновременно соотносится и с «глазом сердца», и с аватарическим «зерном», пребывающим в «центре», понимается ли последний в смысле макрокосмическом (как в данном случае) или микрокосмическом (см. «Заметки об инициации», гл. XLVIII).⁠ ↑
4. Hymne au Soleil, в пер. Марио Мёнье.⁠ ↑
5. Совершенно ясно (несколько дальше мы ещё вернемся к этому), что речь идёт здесь о чистом разуме, в универсальном смысле, а не о рассудке, который является всего лишь простым отражением первого на индивидуальном уровне и который соотносится с мозгом. Тогда последний, в человеческом существе, является по отношению к сердцу аналогом того, чем является луна по отношению к солнцу в мироздании.⁠ ↑
6. Это выражение, «сердце неба», в приложении к солнцу, встречается также в древних традициях Центральной Америки.⁠ ↑
7. Сон Сципиона, I.20.⁠ ↑
8. О лике, видимом на диске Луны, 15.4. – Этот текст, как и предыдущий, приводится как примечание переводчика к отрывку из Прокла, воспроизведенному нами.⁠ ↑
9. Аристотель уподобляет органическую жизнь теплу, в чем он согласен со всеми восточными доктринами; сам Декарт помещает в сердце «огонь без света», являющийся для него, однако, лишь принципом исключительно «механической» физиологической теории, каковой является и вся его физика, что, разумеется, не имеет ничего общего с традиционной точкой зрения древних.⁠ ↑
10. Примечательно в этой связи, что, в частности, в христианском символизме все самые древние изображения Сердца Иисусова принадлежат к типу лучистого сердца, тогда как в тех, что не восходят глубже XVII века, почти всегда с завидным постоянством встречается пылающее сердце; здесь перед нами достаточно многозначительный пример влияния, оказываемого современными концепциями даже на область религии.⁠ ↑
11. Именно эта интеллектуальная интуиция, и символизируется собственно «глазом сердца».⁠ ↑
12. См. сказанное нами в других местах о рационалистическом направлении, приданном «просвещению» в XVIII веке, именно в Германии, и связанном с этим значении имени баварских иллюминатов («Заметки об инициации», гл. XII).⁠ ↑
13. Именно так Паскаль, современник зарождения рационализма в собственном смысле слова, уже понимает «сердце» исключительно в смысле «чувства».⁠ ↑
14. Речь идёт здесь, естественно, об органической жизни, в самом её буквальном, а не высшем смысле, в котором «жизнь», напротив, соотносится со светом, как это можно видеть как раз в начале Евангелия от Иоанна (см. «Заметки об инициации», гл. XLVII).⁠ ↑
15. У современных людей, впрочем, пылающее сердце довольно расхожим образом принимается за олицетворение любви, не только в религиозном смысле, но также и в смысле собственно человеческом. Такое олицетворение было в особом ходу в XVIII веке.⁠ ↑
16. Вот почему древние изображали любовь слепой.⁠ ↑
17. Известно, что главной основой этих традиций было Евангелие от Иоанна. «Бог есть любовь», – говорит апостол Иоанн, что, конечно, может быть понято только посредством транспозиции, о которой идёт речь. И военный клич тамплиеров был таков: Vive Dieu Saint Amour («Да здравствует Бог святая любовь»).⁠ ↑

Назад Далее

Минский корпус Рене Генона

Le cœur rayonnant et le cœur enflammé1

Сияющее сердце и пылающее сердцеА1

Поиск

Предложить правку

Le cœur rayonnant et le cœur enflammé¹

Сияющее сердце и пылающее сердце^А¹