Глава IV. Три высших функции - Минский корпус Рене Генона

Chapitre IV Les trois fonctions suprêmes

Suivant Saint-Yves, le chef suprême de l’Agarttha porte le titre de Brahâtmâ (il serait plus correct d’écrire Brahmâtmâ) « support des âmes dans l’Esprit de Dieu » ; ses deux assesseurs sont le Mahâtmâ, « représentant l’Âme universelle », et le Mahânga, « symbole de toute l’organisation matérielle du Cosmos »¹ : c’est la division hiérarchique que les doctrines occidentales représentent par le ternaire « esprit, âme, corps », et qui est appliquée ici selon l’analogie constitutive du Macrocosme et du Microcosme. Il importe de remarquer que ces termes, en sanscrit, désignent proprement des principes, et qu’ils ne peuvent être appliqués à des êtres humains qu’en tant que ceux-ci représentent ces mêmes principes, de sorte que, même dans ce cas, ils sont attachés essentiellement à des fonctions, et non à des individualités. D’après M. Ossendowski, le Mahâtmâ « connaît les événements, de l’avenir », et le Mahânga « dirige les causes de ces événements » ; quant au Brahâtmâ, il peut « parler à Dieu face à face² », et il est facile de comprendre ce que cela veut dire, si l’on se souvient qu’il occupe le point central où s’établit la communication directe du monde terrestre avec les états supérieurs et, à travers ceux-ci, avec le Principe suprême³.

D’ailleurs, l’expression de « Roi du Monde », si on voulait l’entendre dans un sens restreint, et uniquement par rapport au monde terrestre, serait fort inadéquate ; il serait plus exact, à certains égards, d’appliquer au Brahâtmâ celle de « Maître des trois mondes⁴ », car, dans toute hiérarchie véritable, celui qui possède le degré supérieur possède en même temps et par là même tous les degrés subordonnés, et ces « trois mondes » (qui constituent le Tribhuvana de la tradition hindoue) sont, comme nous l’expliquerons un peu plus loin, les domaines qui correspondent respectivement aux trois fonctions que nous énumérions tout à l’heure. « Quand il sort du temple, dit M. Ossendowski, le Roi du Monde rayonne de la Lumière divine. » La Bible hébraïque dit exactement la même chose de Moïse lorsqu’il descendait du Sinaï⁵, et il est à remarquer, au sujet de ce rapprochement, que la tradition islamique regarde Moïse comme ayant été le « Pôle » (El-Qutb) de son époque ; ne serait-ce pas pour cette raison, d’ailleurs, que la Kabbale dit qu’il fut instruit par Metatron lui-même ? Encore conviendrait-il de distinguer ici entre le centre spirituel principal de notre monde et les centres secondaires qui peuvent lui être subordonnés, et qui le représentent seulement par rapport à des traditions particulières, adaptées plus spécialement à des peuples déterminés. Sans nous étendre sur ce point, nous ferons remarquer que la fonction de « législateur » (en arabe rasûl), qui est celle de Moïse, suppose nécessairement une délégation du pouvoir que désigne le nom de Manu ; et, d’autre part, une des significations contenues dans ce nom de Manu indique précisément la réflexion de la Lumière divine.

« Le Roi du Monde, dit un lama à M. Ossendowski, est en rapport avec les pensées de tous ceux qui dirigent la destinée de l’humanité... Il connaît leurs intentions et leurs idées. Si elles plaisent à Dieu, le Roi du Monde les favorisera de son aide invisible ; si elles déplaisent à Dieu, le Roi provoquera leur échec. Ce pouvoir est donné à Agharti par la science mystérieuse d’Om, mot par lequel nous commençons toutes nos prières. »

Aussitôt après vient cette phrase, qui, pour tous ceux qui ont seulement une vague idée de la signification du monosyllabe sacré Om, doit être une cause de stupéfaction : « Om est le nom d’un ancien saint, le premier des Goros (M. Ossendowski écrit goro pour guru), qui vécut il y a trois cent mille ans. » Cette phrase, en effet, est absolument inintelligible si l’on ne songe à ceci : l’époque dont il s’agit, et qui ne nous paraît d’ailleurs indiquée que d’une façon très vague, est fort antérieure à l’ère du présent Manu ; d’autre part, l’Adi-Manu ou premier Manu de notre Kalpa (Vaivaswata étant le septième) est appelé Swâyambhuva, c’est-à-dire issu de Swayambhû, « Celui qui subsiste par soi-même », ou le Logos éternel ; or le Logos, ou celui qui le représente directement, peut véritablement être désigné comme le premier des Gurus ou « Maîtres spirituels » ; et, effectivement, Om est en réalité un nom du Logos⁶.

D’autre part, le mot Om donne immédiatement la clef de la répartition hiérarchique des fonctions entre le Brahâtmâ et ses deux assesseurs, telle que nous l’avons déjà indiquée. En effet, selon la tradition hindoue, les trois éléments de ce monosyllabe sacré symbolisent respectivement les « trois mondes » auxquels nous faisions allusion tout à l’heure, les trois termes du Tribhuvana : la Terre (Bhû), l’Atmosphère (Bhuvas), le Ciel (Swar), c’est-à-dire, en d’autres termes, le monde de la manifestation corporelle, le monde de la manifestation subtile ou psychique, le monde principiel non manifesté⁷. Ce sont là, en allant de bas en haut, les domaines propres du Mahânga, du Mahâtmâ et du Brahâtmâ, comme on peut le voir aisément en se reportant à l’interprétation de leurs titres qui a été donnée plus haut ; et ce sont les rapports de subordination existant entre ces différents domaines qui justifient, pour le Brahâtmâ, l’appellation de « Maître des trois mondes » que nous avons employée précédemment⁸ :

« Celui-ci est le Seigneur de toutes choses, l’omniscient (qui voit immédiatement tous les effets dans leur cause), l’ordonnateur interne (qui réside au centre du monde et le régit du dedans, dirigeant son mouvement sans y participer), la source (de tout pouvoir légitime), l’origine et la fin de tous les êtres (de la manifestation cyclique dont il représente la Loi)⁹. »

Pour nous servir encore d’un autre symbolisme, non moins rigoureusement exact, nous dirons que le Mahânga représente la base du triangle initiatique, et le Brahâtmâ son sommet ; entre les deux, le Mahâtmâ incarne en quelque sorte un principe médiateur (la vitalité cosmique, l’Anima Mundi des hermétistes), dont l’action se déploie dans l’« espace intermédiaire » ; et tout cela est figuré très clairement par les caractères correspondants de l’alphabet sacré que Saint-Yves appelle vattan et M. Ossendowski vatannan, ou, ce qui revient au même, par les formes géométriques (ligne droite, spirale et point) auxquelles se ramènent essentiellement les trois mâtrâs ou éléments constitutifs du monosyllabe Om.

Expliquons-nous plus nettement encore : au Brahâtmâ appartient la plénitude des deux pouvoirs sacerdotal et royal, envisagés principiellement et en quelque sorte à l’état indifférencié ; ces deux pouvoirs se distinguant ensuite pour se manifester, le Mahâtmâ représente plus spécialement le pouvoir sacerdotal, et le Mahânga le pouvoir royal. Cette distinction correspond à celle des Brâhmanes et des Kshatriyas ; mais d’ailleurs, étant « au-delà des castes », le Mahâtmâ et le Mahânga ont en eux-mêmes, aussi bien que le Brahâtmâ, un caractère à la fois sacerdotal et royal. À ce propos, nous préciserons même un point qui semble n’avoir jamais été expliqué d’une façon satisfaisante, et qui est cependant fort important : nous faisions allusion précédemment aux « Rois-Mages » de l’Évangile, comme unissant en eux les deux pouvoirs ; nous dirons maintenant que ces personnages mystérieux ne représentent en réalité rien d’autre que les trois chefs de l’Agarttha¹⁰. Le Mahânga offre au Christ l’or et le salue comme « Roi » ; le Mahâtmâ lui offre l’encens et le salue comme « Prêtre » ; enfin, le Brahâtmâ lui offre la myrrhe (le baume d’incorruptibilité, image de l’Amritâ¹¹) et le salue comme « Prophète » ou Maître spirituel par excellence. L’hommage ainsi rendu au Christ naissant, dans les trois mondes qui sont leurs domaines respectifs, par les représentants authentiques de la tradition primordiale, est en même temps, qu’on le remarque bien, le gage de la parfaite orthodoxie du Christianisme à l’égard de celle-ci.

Naturellement, M. Ossendowski ne pouvait aucunement envisager des considérations de cet ordre ; mais, s’il avait compris certaines choses plus profondément qu’il ne l’a fait, il aurait pu du moins remarquer la rigoureuse analogie qui existe entre le ternaire suprême de l’Agarttha et celui du Lamaïsme tel qu’il l’indique : le Dalaï Lama, « réalisant la sainteté (ou la pure spiritualité) de Buddha », le Tashi-Lama, « réalisant sa science » (non « magique » comme il semble le croire, mais plutôt « théurgique »), et le Bogdo-Khan, « représentant sa force matérielle et guerrière » ; c’est exactement la même répartition selon les « trois mondes ». Il aurait même pu faire cette remarque d’autant plus facilement qu’on lui avait indiqué que « la capitale d’Agharti rappelle Lhassa où le palais du Dalaï-Lama, le Potala, se trouve au sommet d’une montagne recouverte de temples et de monastères » ; cette façon d’exprimer les choses est d’ailleurs fautive en ce qu’elle renverse les rapports, car, en réalité, c’est de l’image qu’on peut dire qu’elle rappelle son prototype, et non le contraire. Or le centre du Lamaïsme ne peut être qu’une image du véritable « Centre du Monde » ; mais tous les centres de ce genre présentent, quant aux lieux où ils sont établis, certaines particularités topographiques communes, car ces particularités, bien loin d’être indifférentes, ont une valeur symbolique incontestable et, de plus, doivent être en relation avec les lois suivant lesquelles agissent les « influences spirituelles » ; c’est là une question qui relève proprement de la science traditionnelle à laquelle on peut donner le nom de « géographie sacrée ».

Il y a encore une autre concordance non moins remarquable : Saint-Yves, décrivant les divers degrés ou cercles de la hiérarchie initiatique, qui sont en relation avec certains nombres symboliques, se référant notamment aux divisions du temps, termine en disant que « le cercle le plus élevé et le plus rapproché du centre mystérieux se compose de douze membres, qui représentent l’initiation suprême et correspondent, entre autres choses, à la zone zodiacale ». Or, cette constitution se trouve reproduite dans ce qu’on appelle le « conseil circulaire » du Dalaï-Lama, formé des douze grands Namshans (ou Nomekhans) ; et on la retrouve aussi, d’ailleurs, jusque dans certaines traditions occidentales, notamment celles qui concernent les « Chevaliers de la Table Ronde ». Nous ajouterons encore que les douze membres du cercle intérieur de l’Agarttha, au point de vue de l’ordre cosmique, ne représentent pas simplement les douze signes du Zodiaque, mais aussi (nous serions même tenté de dire « plutôt », quoique les deux interprétations ne s’excluent pas) les douze Adityas, qui sont autant de formes du Soleil, en rapport avec ces mêmes signes zodiacaux¹² : et naturellement, comme Manu Vaivaswata est appelé « fils du Soleil », le « Roi du Monde » a aussi le Soleil parmi ses emblèmes¹³.

La première conclusion qui se dégage de tout cela, c’est qu’il y a vraiment des liens bien étroits entre les descriptions qui, dans tous les pays, se rapportent à des centres spirituels plus ou moins cachés, ou tout au moins difficilement accessibles. La seule explication plausible qui puisse en être donnée, c’est que, si ces descriptions se rapportent à des centres différents, comme il le semble bien en certains cas, ceux-ci ne sont pour ainsi dire que des émanations d’un centre unique et suprême, de même que toutes les traditions particulières ne sont en somme que des adaptations de la grande tradition primordiale.

1. M. Ossendowski écrit Brahytma, Mahytma et Mahynga.⁠ ↑
2. On a vu plus haut que Metatron est « l’Ange de la Face ».⁠ ↑
3. Suivant la tradition extrême-orientale, l’« Invariable Milieu » est le point où se manifeste l’« Activité du Ciel ».⁠ ↑
4. À ceux qui s’étonneraient d’une telle expression, nous pourrions demander s’ils ont jamais réfléchi à ce que signifie le triregnum, la tiare à trois couronnes qui est, avec les clefs, un des principaux insignes de la Papauté.⁠ ↑
5. Il est dit aussi que Moïse dut alors couvrir son visage d’un voile pour parler au peuple qui ne pouvait en supporter l’éclat (Exode, XXIV, 29-35) ; au sens symbolique, ceci indique la nécessité d’une adaptation exotérique pour la multitude. Rappelons à ce propos la double signification du mot « révéler », qui peut vouloir dire « écarter le voile », mais aussi « recouvrir d’un voile » ; c’est ainsi que la parole manifeste et voile tout à la fois la pensée qu’elle exprime.⁠ ↑
6. Ce nom se retrouve même, d’une façon assez étonnante, dans l’ancien symbolisme chrétien, où, parmi les signes qui servirent à représenter le Christ, on en rencontre un qui a été considéré plus tard comme une abréviation d’Ave Maria, mais qui fut primitivement un équivalent de celui qui réunit les deux lettres extrêmes de l’alphabet grec, alpha et ôméga, pour signifier que le Verbe est le principe et la fin de toutes choses ; en réalité, il est même plus complet, car il signifie le principe, le milieu et la fin. Ce signe se décompose en effet en AVM, c’est-à-dire les trois lettres latines qui correspondent exactement aux trois éléments constitutifs du monosyllabe Om (la voyelle o, en sanscrit, étant formée par l’union de a et de u). Le rapprochement de ce signe Aum et du swastika, pris l’un et l’autre comme symboles du Christ, nous semble particulièrement significatif au point de vue où nous nous plaçons. D’autre part, il faut encore remarquer que la forme de ce même signe présente deux ternaires disposés en sens inverse l’un de l’autre, ce qui en fait, à certains égards, un équivalent du « sceau de Salomon » : si l’on considère celui-ci sous la forme où le trait horizontal médian précise la signification générale du symbole en marquant le plan de réflexion ou « surface des Eaux », on voit que les deux figures comportent le même nombre de lignes et ne diffèrent en somme que par la disposition de deux de celles-ci, qui, horizontales dans l’une, deviennent verticales dans l’autre.⁠ ↑
7. Pour de plus amples développements sur cette conception des « trois mondes » nous sommes obligé de renvoyer à nos précédents ouvrages, L’Ésotérisme de Dante et L’Homme et son devenir selon le Vêdânta. Dans le premier, nous avons insisté surtout sur la correspondance de ces mondes, qui sont proprement des états de l’être, avec les degrés de l’initiation. Dans le second, nous avons donné notamment l’explication complète, au point de vue purement métaphysique, du texte de la Mândûkya Upanishad, dans lequel est exposé entièrement le symbolisme dont il est ici question ; ce que nous avons en vue présentement en est une application particulière.⁠ ↑
8. Dans l’ordre des principes universels, la fonction du Brahâtmâ se réfère à Ishwara, celle du Mahâtmâ à Hiranyagarbha, et celle du Mahânga à Virâj ; leurs attributions respectives pourraient facilement se déduire de cette correspondance.⁠ ↑
9. Mândûkya Upanishad, shruti 6.⁠ ↑
10. Saint-Yves dit bien que les trois « Rois-Mages » étaient venus de l’Agarttha, mais sans apporter aucune précision à cet égard. – Les noms qui leur sont attribués ordinairement sont sans doute fantaisistes, sauf pourtant celui de Melki-Or, en hébreu « Roi de la Lumière », qui est assez significatif.⁠ ↑
11. L’Amritâ des Hindous ou l’Ambroisie des Grecs (deux mots étymologiquement identiques), breuvage ou nourriture d’immortalité, était aussi figurée notamment par le Soma védique ou le Haoma mazdéen. – Les arbres à gommes ou résines incorruptibles jouent un rôle important dans le symbolisme ; en particulier, ils ont été pris parfois comme emblèmes du Christ.⁠ ↑
12. Il est dit que les Adityas (issus d’Aditi ou l’« Indivisible ») furent d’abord sept avant d’être douze, et que leur chef était alors Varuna. Les douze Adityas sont : Dhâtri, Mitra, Aryaman, Rudra, Varuna, Sûrya, Bhaga, Vivaswat, Pûshan, Savitri, Twashtri, Vishnu. Ce sont autant de manifestations d’une essence unique et indivisible ; et il est dit aussi que ces douze Soleils apparaîtront tous simultanément à la fin du cycle, rentrant alors dans l’unité essentielle et primordiale de leur nature commune. – Chez les Grecs, les douze grands Dieux de l’Olympe sont aussi en correspondance avec les douze signes du Zodiaque.⁠ ↑
13. Le symbole auquel nous faisons allusion est exactement celui que la liturgie catholique attribue au Christ quand elle lui applique le titre de Sol Justitiae ; le Verbe est effectivement le « Soleil spirituel », c’est-à-dire le véritable « Centre du Monde » ; et, en outre, cette expression de Sol Justitiae se réfère directement aux attributs de Melki-Tsedeq. Il est à remarquer aussi que le lion, animal solaire, est, dans l’antiquité et au moyen âge, un emblème de la justice en même temps que de la puissance ; le signe du Lion est, dans le Zodiaque, le domicile propre du Soleil. – Le Soleil à douze rayons peut être considéré comme représentant les douze Adityas ; à un autre point de vue, si le Soleil figure le Christ, les douze rayons sont les douze Apôtres (le mot apostolos signifie « envoyé », et les rayons sont aussi « envoyés » par le Soleil). On peut d’ailleurs voir dans le nombre des douze Apôtres une marque, parmi beaucoup d’autres, de la parfaite conformité du Christianisme avec la tradition primordiale.⁠ ↑

Глава IV Три высших функции

Согласно Сент-Иву, верховный глава Агартхи носит титул Brahātmā (было бы правильнее писать Brahmātmā), «опора душ в Духе Божием»; двумя его соправителями являются Mahātmā, «олицетворение вселенской души», и Маханга Mahāhga, «символ всей материальной организации космоса»¹: это иерархическое деление, представленное в западных учениях тремя связанными понятиями «дух, душа, тело» применяется здесь по аналогии с соотношением макрокосма и микрокосма. Очень важно отметить, что на санскрите эти понятия обозначают принципы в собственном смысле слова и что они могут прилагаться к человеческим существам лишь в том случае, если последние олицетворяют сами эти принципы, т. е. даже и в этом случае они прилагаются к функциям, а не к индивидуальностям. Согласно Оссендовскому, Махатме «ведомы события будущего», а Маханга «управляет причинами этих событий»; что до Брахатмы, то он может «говорить с Богом лицом к лицу»², и легко понять, что это означает, если вспомнить, что он занимает центральную точку, в которой устанавливается прямая связь земного мира с высшими состояниями, а через них с верховным Принципом³.

Впрочем, выражение «Царь Мира», когда его стремятся понимать в ограниченном смысле и исключительно по отношению к миру земному, было бы совершенно неверно. Более точно, пожалуй, было бы прилагать тогда к Брахатме определение «повелитель трёх миров»⁴, ибо во всякой подлинной иерархии тот, кто обладает высшей степенью, одновременно обладает и всеми нижестоящими степенями. И эти три мира (которые образуют трибхувану индусской традиции) суть, как мы объясним чуть дальше, области, соотносящиеся соответственно с тремя функциями, только что перечисленными нами. Г-н Оссендовский пишет: «Когда Царь Мира выходит из храма, он излучает божественный свет». Еврейская Библия говорит в точности то же самое о Моисее, сходящем с Синая⁵; и в связи с этой аналогией следует заметить, что исламская традиция считает Моисея «полюсом» (аль-Кутб) своей эпохи. И не потому ли, к слову сказать, Каббала говорит, что он был наставлен самим Метатроном? Здесь также уместно было бы провести различие между главным духовным центром сего мира и центрами вторичными, которые могут быть соподчиненными ему и которые представляют его лишь по отношению к частным традициям, специально адаптированным для определённых народов. Не распространяясь по этому поводу, заметим, что исполнение функции «законодателя» (араб. rasûl), которая присуща Моисею, неизбежно предполагает делегирование власти, обозначаемой именем Ману, а с другой стороны, одно из значений, заключенных в самом имени Ману, указывает именно на отражение божественного света. Один лама сообщил г-ну Оссендовскому:

Царь Мира связан с мыслями всех тех, кто управляет судьбами человечества. Ему ведомы их намерения и их помыслы. Если они угодны Богу, Царь Мира тайно поможет их осуществлению; если нет – приведет их к крушению. Такая власть дана Agharti тайной наукой об Ом, слове, которым мы начинаем все наши молитвы.

Вслед за этим идёт фраза, которая может вызвать изумление у всех тех, кто имеет лишь смутное представление о значении священного слога Ом: «Ом есть имя древнего святого, первого из goro (г-н Оссендовский пишет goro вместо guru), жившего триста тысяч лет назад». И в самом деле, эта фраза абсолютно недоступна пониманию, если не задуматься вот о чем: эпоха, о которой идёт речь и которая, к слову сказать, нам представляется обозначенной здесь лишь весьма смутным образом, очень удалена от эры настоящего Ману, с другой стороны, Ади-ману (ādi-manu), или первый Ману нашей кальпы (Вайвасвата же был седьмым) звался Свайамбхува, т. е. произошедший от Свайамбху, то есть от «того, кто существует сам по себе», или предвечного логоса; а поскольку логос, или тот, кто его непосредственно олицетворяет, может и в самом деле быть назван первым из гуру, или духовных учителей, то Ом действительно есть имя логоса⁶.

С другой стороны, слово Ом непосредственно дает ключ к иерархическому распределению функций между Брахатмой и его двумя помощниками, на которое мы уже указали. И в самом деле, согласно индусской традиции, три составных элемента этого священного слога символизируют соответственно «три мира», о которых мы только что упоминали, три члена трибхуваны: землю (bhū), атмосферу (bhuvas), небо (svar); т. е., иными словами, мир телесной проявленности, мир тонкой, или психической проявленности, мир изначальной [principiel] непроявленности⁷. Это при продвижении снизу вверх – области Маханги, Махатмы и Брахатмы, как это легко заметить, обратившись к тому истолкованию их титулов, которое было дано выше. И как раз отношения соподчинения, существующие между этим тремя областями, дают основания титуловать Брахатму «повелителем трёх миров», о чем мы уже упоминали ранее⁸.

Он Господин всех вещей, всеведущий [непосредственно видящий все следствия в их причине], внутренний распорядитель [пребывающий в центре мира и управляющий им изнутри, направляя его движение, но не участвуя в нем], источник [всякой законной власти], начало и конец всех существ [цикла проявления, закон которого он олицетворяет]⁹.

Обращаясь к не менее точному символизму другого рода, скажем, что Маханга олицетворяет основание инициатического треугольника, Брахатма же – его вершину; между ними двумя Махатма в некотором роде воплощает принцип посредничества (космическую жизненную силу, anima mundi герметистов), действие которого разворачивается в «промежуточном пространстве»; и всё это с полной ясностью изображается соответствующими буквами священного алфавита, который Сент-Ив именует vattan, а Оссендовский – vatannan, или, что по сути есть то же самое, геометрическими формами (прямая линия, спираль и точка), с которыми сущностно соотносятся все три матры (mātrās), или составные элементы слога Ом.

Выразимся ещё более чётко: Брахатме принадлежит полнота обеих властей, священства и царства, рассматриваемых в их первоисточнике и в неразделённом состоянии; затем, дабы проявиться, это двуединство власти разделяется, так что махатма в высшей степени олицетворяет священную власть, а Маханга – власть царскую. Это различие соответствует различию между брахманами и кшатриями. Но, будучи «по ту сторону каст», Махатма и Маханга и сами по себе, равно как и Брахатма, обладают одновременно природой и священства, и царства. В этой связи мы даже хотим уточнить один момент, который, похоже, никогда не был удовлетворительным образом объяснен, но который, однако, чрезвычайно важен. Выше мы уже упоминали евангельских царей-волхвов как именно соединяющих в себе две власти; добавим теперь, что эти три таинственные фигуры в действительности суть не что иное, как олицетворение трёх правителей Агартхи¹⁰. Маханга в дар Христу приносит золото и приветствует его как «царя»; Махатма приносит в дар ладан и приветствует его как «жреца»; наконец, Брахатма преподносит ему миру (бальзам нетления, образ амриты¹¹) и приветствует Его как пророка или как совершенного духовного учителя. Такие почести, воздаваемые новорожденному Христу подлинными представителями изначальной традиции, в трёх мирах, являющихся соответственно тремя подвластными им областями, есть в то же время, что следует особо отметить, залог безукоризненной ортодоксальности христианства по отношению к этой традиции.

Разумеется, г-н Оссендовский никоим образом не мог рассматривать подобные вопросы, но если бы он глубже понял некоторые вещи, то мог бы заметить строгую аналогию, которая существует между высшим тернером Агартхи и тернером учения лам, как он описывает его: Далай-лама, «воплощающий святость (или чистую духовность) Будды», Таши-лама, «воплощающий его знание» (но не магическое, как, похоже, полагает Оссендовский, но скорее «теургическое»), и Богдо-Хан, «олицетворяющий его материальную и воинскую силу». Перед нами в точности то же распределение функций по «трем мирам». Оссендовский мог бы обратить внимание на это, так как ему указали, что «столица Агхарти напоминает Лхасу, где дворец Далай-ламы, Потала, находится на вершине горы, усеянной храмами и монастырями». Впрочем, такой способ объяснения является ошибочным, ибо он переворачивает позиции элементов: в действительности это Лхаса является образом, и можно говорить, что она напоминает свой прототип, Агартху, а не наоборот. Ведь центр ламаизма не может быть ничем кроме образа «центра мира»; однако все центры такого рода обладают (в том, что касается мест, где они расположены) некоторыми общими топографическими особенностями, и эти особенности, далеко не будучи чем-то несущественным, имеют бесспорное символическое значение и сверх того должны находиться в связи с законами, согласно которым действуют «духовные влияния». Это вопрос, прямо относящийся к традиционной науке, которую можно назвать «священной географией».

Существует и ещё одно не менее примечательное соответствие: Сент-Ив, описывая различные степени или круги инициатической иерархии, находящиеся в связи с определёнными символическими числами и соотносящиеся именно с делениями времени, говорит в заключение, что «самый высокий и самый близкий к таинственному центру круг образуют двенадцать человек, олицетворяющие высшее посвящение и соотносящиеся с зодиакальным кругом». Но такую структуру воспроизводит так называемый «круговой совет» Далай-ламы, образуемый двенадцатью Намшанами (или Номеханами); между прочим, мы обнаруживаем её даже в некоторых западных традициях, прежде всего связанных с «рыцарями круглого стола». Добавим ещё, что двенадцать членов внутреннего круга Агартхи, с точки зрения космического порядка, олицетворяют не просто двенадцать знаков зодиака, но также (мы склонны были бы сказать даже «скорее», хотя обе интерпретации не исключают друг друга) двенадцать адитьев, являющихся таким же числом состояний Солнца в его связи с этими же самыми зодиакальными знаками¹²; и, разумеется, подобно тому, как Ману Вайвасвата именуется «сыном Солнца», Царь мира также в ряду своих эмблем имеет Солнце¹³.

Из вышеизложенного следует первое заключение, что существуют действительно очень тесные связи между описаниями, которые во всех странах даются более или менее сокрытым (или, по меньшей мере, труднодоступным) духовным центрам. Единственное удовлетворительное объяснение этому в том, что если такие описания соотносятся с различными центрами, как, похоже, и обстоит дело в некоторых случаях, то, стало быть, все они суть не что иное, как эманации единого и высшего центра. Точно так же, как и все частные традиции, в конечном счете, есть не что иное, как адаптация великой изначальной традиции.

1. Г-н Оссендовский пишет Brahytma, Mahytma и Mahynga.⁠ ↑
2. Выше мы видели, что Метатрон является «ангелом лика».⁠ ↑
3. Согласно дальневосточной традиции, «неизменная средина» есть точка, в которой проявляет себя «действие неба».⁠ ↑
4. Тех, кого удивит такое выражение, мы могли бы спросить: неужели они никогда не задумывались, что означает слово triregnum, как называется тиара из трёх корон, которая, наряду с ключами, является одной из главных инсигний Папства?⁠ ↑
5. Говорится также, что Моисей должен был закрыть свое лицо покрывалом, дабы говорить с народом, который не мог вынести исходящего от него сияния. (Ис. 24:29-35); в символическом смысле это указывает на необходимость экзотерической адаптации для масс. Напомним в этой связи двойственное значение глагола reveler [révélation – фр. «откровение», – прим. ред.], которое может означать «отодвинуть завесу», но также и «вновь скрыть завесой». Точно так же слово одновременно раскрывает и скрывает выражаемую им мысль.⁠ ↑
6. Это имя, что довольно-таки удивительно, встречается даже в старинном христианском символизме, где, среди знаков, олицетворяющих Христа, существует один, который позже стали считать сокращенной формой от Ave Maria, но который первоначально был эквивалентом знака, воссоединяющего две крайние буквы греческого алфавита, альфу и омегу, дабы обозначить, что Слово есть начало и конец всех вещей; в действительности же он даже более сложен, ибо обозначает начало, середину и конец. Этот знак, и в самом деле претворяется в AVM, три латинские буквы, точно соответствующие трём элементам слова Oṃ (гласная o в санскрите образуется соединением а и u). Сближение знака Aum и свастики, с учётом того, что и то и другое принимается за символы Христа, нам представляется чрезвычайно показательным.Также стоит отметить, что сама форма этого знака являет два инвертированных относительно друг друга тернера, а это делает его равнозначным «Соломоновой печати». Если последнюю рассматривать в форме где срединная горизонтальная черта (медиана) уточняет общее значение символа, отмечая план отражения, или «поверхность вод», можно заметить, что оба изображения имеют одно и то же число линий и, в конечно счете, различаются лишь расположением двух из них, которые, будучи горизонтальными на одном изображении, становятся вертикальными на других.⁠ ↑
7. Для более развернутого рассмотрения концепции «трёх миров» мы вынуждены отослать читателя к нашим предыдущим работам «Эзотеризм Данте» и «Человек и его осуществление согласно Веданте». В первой из них мы особенно подчеркивали соответствие этих миров, которые, собственно, суть состояния существования, степеням посвящения. Во второй мы дали полное, с точки зрения чистой метафизики, объяснение текста Мандукья-упанишады, в котором целиком излагается символизм, о котором здесь идёт речь. А сейчас нашей целью является рассмотрение частного случая его применения.⁠ ↑
8. В порядке универсальных принципов функция Брахатмы соотносится с Ишварой, функция Махатмы – с хиранья-гарбхой, а функция Маханги – с вираджем; их соответствующие атрибуты легко определить исходя из этого соотношения.⁠ ↑
9. «Мандукья-упанишада», шрути 6.⁠ ↑
10. Правда, Сент-Ив говорит, что три царя-волхва прибыли из Агартхи, однако не дает никаких уточнений. Имена, которыми их обычно называют, несомненно, суть плод вымысла, за исключением, однако, имени Мельхиор (melki-or), в еврейском языке – «царь света», что достаточно показательно.⁠ ↑
11. Амрита индусов или амброзия греков (оба слова этимологически идентичны), напиток или пища бессмертия, олицетворялся также ведической сомой или маздейсткой хаомой. Деревья, источающие не подверженную тлению смолу, или мастику, играют важную роль в символизме; в частности, иногда они служили эмблемой Христа.⁠ ↑
12. Говорится, что адитьи (произошедшие от Адити, «неделимого»), прежде чем стать двенадцатью, были семью, и что их главой был тогда Варуна. А двенадцать Адитьев суть: Дхатри, Митра, Арйаман, Рудра, Варуна, Сурья, Бхага, Вивасват, Пушан, Савитри, Тваштр, Вишну. Все они являются проявлением единой и неделимой сущности; и говорится также, что эти двенадцать Солнц все единовременно явятся в конце цикла, возвращаясь в сущностное и изначальное единство их общей природы. У греков двенадцать великих богов Олимпа также находятся в связи с двенадцатью знаками зодиака.⁠ ↑
13. Упоминаемый нами здесь символ в точности таков же, что и тот, которым католическая литургия описывает Христа, когда она наделяет его титулом Sol Justitiae [Солнце правды – прим. пер]; слово действительно является «духовным солнцем», т. е. подлинным «центром мира». Кроме того, титул «Солнце Правды», прямо соотносится с атрибутами Мелхиседека. Следует отметить также, что лев, солярное животное, и в античное время, и в средние века был эмблемой правосудия в той же мере, что и власти. Знак Льва в зодиаке есть обитель именно Солнца. Солнце с двенадцатью лучами может считаться олицетворением двенадцати адитьев; с другой точки зрения, если Солнце олицетворяет Христа, то двенадцать лучей – это двенадцать апостолов (слово ἀπόστολος означает «посланный», и лучи также «посылаются» Солнцем). И конечно, само число апостолов – это одна из многих примет безукоризненного соответствия христианства изначальной традиции.⁠ ↑

Назад Далее

Минский корпус Рене Генона

Chapitre IV Les trois fonctions suprêmes

Глава IV Три высших функции

Поиск

Предложить правку