Глава IV. Вопрос о махатмах - Минский корпус Рене Генона

Chapitre IV La question des mahatmas

Nous avons laissé M^me Blavatsky au moment où, en 1876, elle songeait à partir pour l’Inde ; ce départ, qui ne devait s’accomplir que le 18 novembre 1878, semble bien avoir été déterminé surtout, sinon exclusivement, par les attaques très justifiées dont elle avait été l’objet.

« C’est à cause de cela, écrivait-elle elle-même en faisant allusion à la publication des Incidents in my Life de Dunglas Home, que je vais dans l’Inde pour toujours ; et par honte et par chagrin, j’ai besoin d’aller où personne ne sache mon nom. La malignité de Home m’a ruinée pour jamais en Europe »¹.

Elle devait toujours garder rancune au médium qui, à l’instigation du mystérieux M…, avait dénoncé ses supercheries, et qu’elle appelait « le Calvin du spiritisme » :

« Voyez, écrivait-elle beaucoup plus tard à propos des dangers de la médiumnité, quelle a été la vie de Douglas Home, un homme dont le cœur était rempli d’amertume, qui n’a jamais dit un mot en faveur de ceux qu’il croyait doués de pouvoirs psychiques, et qui a calomnié tous les autres médiums jusqu’à la fin »².

À un certain moment, M^me Blavatsky avait songé aussi, pour les mêmes raisons, « à partir pour l’Australie et à changer son nom pour toujours »³ ; puis, ayant renoncé à cette idée, elle se fit naturaliser Américaine, probablement en 1878 ; enfin, elle se décida à aller dans l’Inde, comme elle en avait eu l’intention tout d’abord. Ainsi, ce n’est pas dans l’intérêt de sa Société, mais dans le sien propre, qu’elle voulut entreprendre ce voyage, malgré l’opposition d’Olcott qu’elle finit pourtant par entraîner, et qui abandonna sa famille pour la suivre. En effet, trois ans plus tôt, M^me Blavatsky disait d’Olcott : « Il est loin d’être riche et n’a rien à laisser que ses travaux littéraires, et il a à entretenir sa femme et tout un tas d’enfants »⁴. Personne n’en a plus jamais entendu parler depuis lors, et Olcott lui-même ne semble pas s’être soucié le moins du monde de savoir ce qu’ils étaient devenus.

Arrivés dans l’Inde, M^me Blavatsky et son associé s’installèrent d’abord à Bombay, puis, en 1882, à Adyar, près de Madras, où le siège central de la Société Théosophique fut établi et se trouve encore aujourd’hui. Là, une « section ésotérique » fut fondée, et les phénomènes fantastiques se multiplièrent d’une façon prodigieuse : coups frappés à volonté, tintements de clochettes invisibles, « apports » et « matérialisations » d’objets de toutes sortes, et surtout « précipitation » de correspondances transmises par voie « astrale ». On peut en trouver beaucoup d’exemples rapportés dans le Monde Occulte d’A. P. Sinnett ; l’auteur, qui contribua peut-être plus que tout autre à faire connaître en Europe le théosophisme à ses débuts, semble bien avoir été réellement trompé, à cette époque du moins, par toutes les jongleries de M^me Blavatsky. Il n’y avait pas que des lettres « précipitées », mais aussi des dessins et même des peintures ; celles-ci étaient sans doute produites par les mêmes procédés que les tableaux soi-disant médiumniques que M^me Blavatsky fabriquait jadis à Philadelphie, et qu’elle vendait fort cher à ses dupes, entre autres au général Lippitt, qui avait d’ailleurs fini par être désillusionné. Du reste, tous ces phénomènes n’étaient pas entièrement nouveaux, et les « clochettes astrales » s’étaient déjà fait entendre en Amérique devant Olcott et le baron de Palmes ; chose curieuse, en Angleterre, on les avait alors entendues également chez le D^r Speer et Stainton Moses ; peut-être même est-ce là une des circonstances qui firent dire plus tard à Olcott que « Stainton Moses et M^me Blavatsky avaient été inspirés par la même intelligence »⁵, sans doute l’énigmatique Imperator dont il a été question précédemment, ce qui n’empêche que Stainton Moses, vers la fin de sa vie, avait écrit à son ami William Oxley que « la théosophie est une hallucination »⁶.

C’est à l’époque où nous en sommes arrivé qu’entrent en scène les « Mahâtmâs » thibétains, à qui sera désormais attribuée la production de tous les phénomènes, et notamment, en premier lieu, le fameux Koot Hoomi Lal Singh, le nouveau « Maître » de M^me Blavatsky. Le nom sous lequel ce personnage est connu est, dit-on, « son nom mystique, d’origine thibétaine », car « les occultistes, à ce qu’il paraît, prennent de nouveaux noms au moment de leur initiation »⁷ ; mais, si Koot Hoomi peut être un nom thibétain ou mongol, Lal Singh est certainement un nom hindou (de « kshatriya ») ou sikh, ce qui n’est pas du tout la même chose. Il n’en est pas moins vrai que le changement de nom est en effet une pratique qui existe dans beaucoup de sociétés secrètes, en Occident aussi bien qu’en Orient ; ainsi, dans les statuts de la « Rose-Croix d’Or » de 1714, on lit que « chaque Frère changera ses nom et prénoms après avoir été reçu, et fera de même chaque fois qu’il changera de pays » ; ce n’est là qu’un exemple parmi beaucoup d’autres, de sorte que le fait dont il s’agit est de ceux dont M^me Blavatsky pouvait avoir eu connaissance sans grande difficulté. Voici ce que Sinnet dit de Koot Hoomi, en racontant les débuts de sa correspondance avec lui :

« C’était un natif du Panjab, d’après ce que j’appris plus tard, que les études occultes avaient attiré dès sa plus tendre enfance. Grâce à un de ses parents qui était lui-même un occultiste, il fut envoyé en Europe pour y être élevé dans la science occidentale, et, depuis, il s’était fait initier complètement dans la science supérieure de l’Orient »⁸.

Par la suite, on prétendra qu’il était déjà parvenu à cette initiation complète au cours de ses incarnations antérieures ; comme les « Maîtres », contrairement à ce qui a lieu pour les hommes ordinaires, conserveraient le souvenir de toutes leurs existences (et certains disent que Koot Hoomi en eut environ huit cents), ces diverses affirmations semblent difficiles à concilier.

Les « Mahâtmâs » ou « Maîtres de Sagesse » sont les membres du degré le plus élevé de la « Grande Loge Blanche », c’est-à-dire de la hiérarchie occulte qui, d’après les théosophistes, gouverne secrètement le monde. Au début, on admettait qu’ils étaient eux-mêmes subordonnés à un chef suprême unique⁹ ; maintenant, il parait que les chefs sont au nombre de sept, comme les « sept adeptes » rosicruciens qui possèdent l’« élixir de longue vie » (et la plus extraordinaire longévité fait aussi partie des qualités attribuées aux « Mahâtmâs », et que ces sept chefs représentent « les sept centres de l’Homme Céleste », dont « le cerveau et le cœur sont constitués respectivement par le Manou et le Bodhisattwa qui guident chaque race humaine »¹⁰. Cette union des deux conceptions du Manou et du Bodhisattwa, qui n’appartiennent pas à la même tradition, puisque la première est brâhmanique et la seconde bouddhique, fournit un exemple bien remarquable de la façon « éclectique » dont le théosophisme constitue sa prétendue doctrine. Dans les premiers temps, les « Mahâtmâs » étaient aussi appelés parfois du simple nom de « Frères » ; on préfère aujourd’hui la dénomination d’« Adeptes », terme emprunté par les théosophistes au langage rosicrucien, dans lequel, en effet, il désigne proprement les initiés qui ont atteint les plus hauts grades de la hiérarchie. Le D^r Ferrand, dans l’article que nous avons déjà mentionné, a cru devoir faire une distinction entre les « Mahâtmâs » et les « maîtres ou adeptes », et il pense que ceux-ci ne sont que les chefs réels de la Société Théosophique¹¹ ; c’est là une erreur, car ces derniers affectent au contraire de ne jamais se donner que le modeste qualificatif d’« étudiants ». Les « Mahâtmâs » et les « Adeptes » sont, pour les théosophistes, une seule et même chose, et cette identification avait été déjà suggérée par le D^r Franz Hartmann¹² ; c’est à eux aussi qu’a été appliqué exclusivement le titre de « Maîtres », d’abord d’une façon toute fait générale¹³, et ensuite avec une restriction : pour Leadbeater, « tous les Adeptes ne sont pas des Maîtres, car tous ne prennent pas d’élèves », et l’on ne doit, en toute rigueur, appeler Maîtres que ceux qui, comme Koot Hoomi et quelques autres, « consentent, sous certaines conditions, à prendre comme élèves ceux qui se montrent dignes de cet honneur »¹⁴.

La question des « Mahâtmâs », qui tient une place considérable dans l’histoire de la Société Théosophique et même dans ses enseignements, peut être grandement éclaircie par tout ce que nous avons exposé précédemment. En effet, cette question est plus complexe qu’on ne le pense d’ordinaire, et il ne suffit pas de dire que ces « Mahâtmâs » n’existèrent jamais que dans l’imagination de M^me Blavatsky et de ses associés ; sans doute, le nom de Koot Hoomi, par exemple, est une invention pure et simple, mais, comme ceux des « guides spirituels » auxquels il succédait, il a fort bien pu servir de masque à une influence réelle. Seulement, il est certain que les vrais inspirateurs de M^me Blavatsky, quels qu’ils aient été, ne répondaient point à la description qu’elle en donne et, d’un autre côté, le mot même de « Mahâtmâ » n’a jamais eu en sanscrit la signification qu’elle lui attribue, car ce mot désigne en réalité un principe métaphysique et ne peut s’appliquer à des êtres humains ; peut-être est-ce même parce qu’on a fini par s’apercevoir de cette méprise qu’on a renoncé à peu près complètement à l’emploi de ce terme. Pour ce qui est des phénomènes soi-disant produits par l’intervention des « Maîtres », ils étaient exactement de même nature que ceux des « clubs à miracles » du Caire, de Philadelphie et de New-York ; c’est ce qui fut amplement établi, en 1884, par l’enquête du D^r Richard Hodgson, ainsi que nous le verrons plus loin. Les « messages précipités » étaient fabriqués par M^me Blavatsky avec la complicité d’un certain Damodar K. Mavalankar (un Brâhmane qui répudia publiquement sa caste) et de quelques autres, comme le déclara dès 1883 M. Allen O. Hume, qui, après avoir commencé à collaborer avec Sinnett à la rédaction du Bouddhisme Ésotérique, s’était retiré en constatant les multiples contradictions contenues dans la prétendue correspondance de Koot Hoomi qui devait servir de base à ce livre ; et Sinnett lui-même a avoué, d’autre part, que

« plus les lecteurs connaîtront l’Inde, moins ils voudront croire que les lettres de Koot Hoomi ont été écrites par un natif de l’Inde »¹⁵ !

Déjà, au moment même de la rupture avec l’Arya Samâj, on avait découvert qu’une des lettres en question, reproduite dans le Monde Occulte qui parut en juin 1881¹⁶, était tout simplement, pour une bonne partie, la copie d’un discours prononcé à Lake Pleasant, en août 1880, par le professeur Henry Kiddle, de New-York, et publié le même mois dans le journal spirite Banner of Light. Kiddle écrivit à Sinnett pour lui demander des explications ; celui-ci ne daigna même pas répondre, et, entre temps, des branches de la Société Théosophique furent fondées à Londres et à Paris. Mais le scandale n’allait pas tarder à éclater : en 1883, Kiddle, à bout de patience, se décida à rendre publique sa protestation¹⁷, ce qui provoqua immédiatement, surtout dans la branche de Londres, de nombreuses et retentissantes démissions, notamment celles de C. C. Massey, qui en était alors président (et qui fut remplacé par Sinnett), de Stainton Moses, de F. W. Percival et de Miss Mabel Collins, l’auteur de la Lumière sur le Sentier^A et des Portes d’Or. Le D^r George Wyld, qui avait été le premier président de cette même branche de Londres, s’était déjà retiré en mai 1882, parce que M^me Blavatsky avait dit dans un article du Theosophist : « il n’y a pas de Dieu personnel ou impersonnel », à quoi il avait répondu fort logiquement : « S’il n’y a pas de Dieu, il ne peut y avoir d’enseignement théo-sophique. » Du reste, partout et à toutes les époques, nombre de personnes qui étaient imprudemment entrées dans la Société Théosophique s’en retirèrent de même lorsqu’elles furent suffisamment édifiées sur le compte de ses chefs ou sur la valeur de ses enseignements.

Ces faits déterminèrent, au moins momentanément, le remplacement de Koot Hoomi par un autre « Mahâtmâ » du nom de Morya, celui-là même que M^me Blavatsky prétendit ensuite avoir rencontré à Londres en 1851, et avec lequel M^me Besant devait, elle aussi, entrer en communication quelques années plus tard. Il y avait d’ailleurs des liens très étroits et très anciens entre Morya, M^me Blavatsky et le colonel Olcott, s’il faut en croire M. Leadbeater, qui raconte à ce sujet une histoire qui se serait passée il y a quelques milliers d’années dans l’Atlantide, où ces trois personnages se trouvaient déjà réunis¹⁸ ! Morya, que Sinnett appelait « l’Illustre », et que M^me Blavatsky appelait plus familièrement « le général », n’est jamais désigné que par son initiale dans les appendices des rééditions du Monde Occulte (il n’était pas encore question de lui dans la première édition) ; voici la raison qui en est donnée :

« Il est parfois difficile de savoir comment appeler les « Frères », même quand on connaît leurs vrais noms ; moins on emploie ceux-ci, mieux cela vaut, pour plusieurs raisons, parmi lesquelles on peut ranger la profonde contrariété qu’éprouvent leurs vrais disciples quand de tels noms deviennent d’un usage fréquent et irrespectueux parmi les railleurs »¹⁹.

M^me Blavatsky a dit également : « Nos meilleurs théosophes préféreraient de beaucoup que les noms des Maîtres n’eussent jamais paru dans aucun de nos livres »²⁰ ; c’est pourquoi l’usage a prévalu de parler seulement des « Maîtres » K. H. (Koot Hoomi), M. (Morya), D. K. (Djwal Kûl). Ce dernier, qu’on donne pour la réincarnation d’Aryasanga, un disciple de Bouddha, est un nouveau venu parmi les « Mahâtmâs » ; il n’a atteint l’« Adeptat » qu’à une date toute récente, puisque M. Leadbeater dit qu’il n’y était pas encore parvenu lorsqu’il se montra à lui pour la première fois²¹.

Koot Hoomi et Morya sont toujours regardés comme les deux principaux guides de la Société Théosophique, et il paraît qu’ils sont destinés à une situation encore plus élevée que celle qu’ils occupent actuellement ; c’est aussi M. Leadbeater qui nous en informe en ces termes :

« Beaucoup, parmi nos étudiants, savent que le Maître M., le Grand Adepte auquel se rattachaient plus particulièrement nos deux fondateurs, a été choisi pour être le Manou de la sixième race-mère (celle qui doit succéder à la nôtre), et que son ami inséparable, le Maître K. H., doit en être l’instructeur religieux »²²,

c’est-à-dire le Bodhisattwa. Dans les « vies d’Alcyone », dont nous aurons à parler plus tard, Morya est désigné sous le nom de Mars et Koot Hoomi sous celui de Mercure ; Djwal Kûl y est appelé Uranus, et le Bodhisattwa actuel Sûrya, nom sanscrit du soleil. Mars et Mercure sont, d’après l’enseignement théosophiste, celles des planètes physiques du système solaire qui appartiennent à la même « chaîne » que la terre : l’humanité terrestre se serait précédemment incarnée sur Mars, et elle devrait s’incarner ultérieurement sur Mercure. Le choix des noms de ces deux planètes, pour désigner respectivement le futur Manou et le futur Bodhisattwa, semble avoir été déterminé par le passage suivant de la Voix du Silence :

« Regarde Migmar (Mars), alors qu’à travers ses voiles cramoisis son « Œil » caresse la terre ensommeillée. Regarde l’aura flamboyante de la « Main » de Lhagpa (Mercure) étendue avec amour protecteur sur la tête de ses ascètes »²³.

Ici, l’œil correspond au cerveau, et la main correspond au cœur ; ces deux centres principaux de l’« Homme Céleste » représentent, d’autre part, dans l’ordre des facultés, la mémoire et l’intuition, dont la première se réfère au passé de l’humanité, et la seconde à son avenir ; ces concordances sont au moins curieuses à signaler à titre documentaire, et il faut y ajouter que le nom sanscrit de la planète Mercure est Budha. À propos de Mercure, il y a lieu de remarquer encore, dans la série des « vies d’Alcyone », une histoire où il apparaît sous la forme d’un pêcheur grec dont il avait pris le corps après avoir été tué par des barbares ; on profite de cette occasion pour citer un passage de Fénelon²⁴ où il est dit que le philosophe Pythagore avait été auparavant le pêcheur Pyrrhus, et qu’il avait passé pour le fils de Mercure, et on ajoute que « le rapprochement est intéressant »²⁵ ; il doit l’être en effet pour les théosophistes, qui croient fermement que leur « Maître » Koot Hoomi est la réincarnation de Pythagore.

Les théosophistes regardent les « Adeptes » comme des hommes vivants, mais des hommes qui ont développé en eux des facultés et des pouvoir qui peuvent paraître surhumains : telle est, par exemple, la possibilité de connaître les pensées d’autrui et de communiquer directement et instantanément, par « télégraphie psychique », avec d’autres « Adeptes » ou avec leurs disciples, en quelque lieu qu’ils se trouvent, et celle de se transporter eux-mêmes, dans leur forme « astrale », non seulement d’une extrémité à l’autre de la terre, mais même sur d’autres planètes. Mais il ne suffit pas de savoir quelle idée les théosophistes se font de leurs « Mahâtmâs », et même ce n’est pas là ce qui importe le plus ; il faudrait encore, et surtout, savoir à quoi tout cela correspond dans la réalité. En effet, quand on a fait la part très large de la fraude et de la supercherie, et nous avons montré qu’il faut la faire, tout n’est pas encore dit sur ces personnages fantastiques, car il est peu d’impostures qui ne reposent pas sur une imitation, ou, si l’on préfère, sur une déformation de la réalité, et c’est d’ailleurs le mélange du vrai et du faux qui, lorsqu’il est habilement fait, les rend plus dangereux et plus difficiles à démasquer. La célèbre mystification de Léo Taxil fournirait à cet égard toute une série d’exemples fort instructifs ; et il y a là un rapprochement qui se présente assez naturellement à la pensée²⁶, parce que, comme Léo Taxil a fini par déclarer qu’il avait tout inventé, M^me Blavatsky a fait de même, quoique moins publiquement, dans certains moments de colère et de découragement. Non seulement elle a dit dans un de ses derniers ouvrages que l’accusation d’avoir imaginé les « Mahâtmâs » et leurs enseignements, loin de lui porter préjudice, fait un honneur excessif à son intelligence, ce qui est d’ailleurs contestable, et « qu’elle en est presque venue à préférer que l’on ne croie pas aux Maîtres »²⁷; mais encore, en ce qui concerne les « phénomènes », nous trouvons sous la plume d’Olcott cette déclaration fort nette :

« À certains jours, elle se trouvait dans des dispositions telles qu’elle se prenait à nier les pouvoirs mêmes dont elle nous avait donné le plus de preuves soigneusement contrôlées par nous ; elle prétendait alors qu’elle avait mis son public dedans ! »²⁸.

Et Olcott se demande à ce propos « si elle n’avait pas voulu se moquer de ses propres amis » ; c’est bien possible, mais est-ce lorsqu’elle leur montrait des « phénomènes » qu’elle se moquait d’eux, ou lorsqu’elle les prétendait faux ? Quoi qu’il en soit, les négations de M^me Blavatsky faillirent bien dépasser le cercle de ses familiers, car elle écrivit un jour ceci à son compatriote Solovioff :

« Je dirai et publierai dans le Times et dans tous les journaux que le « Maître »(Morya) et le « Mahâtmâ Koot Hoomi » sont seulement le fruit de ma propre imagination, que je les ai inventés, que les phénomènes sont plus ou moins des apparitions spiritualistes, et j’aurai vingt millions de spirites derrière moi »²⁹.

Si cette menace n’avait pas suffi à produire l’effet voulu sur certains milieux qui devaient être visés à travers le destinataire de cette lettre, M^me Blavatsky n’aurait sans doute pas hésité à la mettre à exécution, et ainsi son équipée aurait fini exactement comme celle de Taxil ; mais celui qui a trompé en affirmant la vérité de tout ce qu’il racontait peut bien tromper encore en déclarant que tout cela était faux, soit pour échapper à des questions indiscrètes, soit pour toute autre raison. En tout cas, il est de toute évidence qu’on ne peut imiter que ce qui existe : c’est ce qu’on peut faire remarquer notamment au sujet des phénomènes dits « psychiques », dont la simulation même suppose qu’il existe au moins dans cet ordre quelques phénomènes réels. De même, si les soi-disant « Mahâtmâs » ont été inventés, ce qui ne fait pour nous aucun doute, non seulement ils l’ont été pour servir de masque aux influences qui agissaient effectivement derrière M^me Blavatsky, mais encore cette invention a été conçue d’après un modèle préexistant. Les théosophistes présentent volontiers les « Mahâtmâs » comme les successeurs des Rishis de l’Inde védique et des Arhats du Bouddhisme primitif³⁰ ; sur les uns et les autres, ils ne savent d’ailleurs pas grand chose, mais l’idée très fausse qu’ils s’en forment a bien pu, en effet, fournir quelques-uns des traits qu’ils prêtent à leurs « Maîtres ». Seulement, l’essentiel est venu d’ailleurs, et de beaucoup moins loin : presque toutes les organisations initiatiques, même occidentales, se sont toujours réclamées de certains « Maîtres », auxquels des dénominations diverses ont été données ; tels furent précisément les « Adeptes » du Rosicrucianisme ; tels furent également les « Supérieurs Inconnus » de la haute Maçonnerie du XVIII^e siècle. Là aussi, il s’agit bien d’hommes vivants, possédant certaines facultés transcendantes ou supranormales ; et M^me Blavatsky, bien que n’ayant certainement jamais eu la moindre relation avec des « Maîtres » de ce genre, avait pu cependant recueillir sur eux plus d’informations que sur les Rishis et les Arhats, qui d’ailleurs, n’ayant jamais été regardés en aucune façon comme les chefs d’une organisation quelconque, ne pouvaient en cela servir de type aux « Mahâtmâs ».

Nous avons vu que M^me Blavatsky fut en rapport avec des organisations rosicruciennes qui, tout en étant extrêmement éloignées à tous points de vue de la Rose-Croix originelle, n’en avaient pas moins conservé certaines notions relatives aux « Adeptes ». D’autre part, elle avait eu connaissance de divers ouvrages où se trouvent quelques données sur cette question ; ainsi, parmi les livres qu’elle étudia en Amérique en compagnie d’Olcott, et dont nous aurons à reparler, on trouve mentionnées l’Étoile Flamboyante du baron de Tschoudy et la Magia Adamica d’Eugenius Philalethes³¹. Le premier de ces deux livres, publié en 1766, et dont l’auteur fut le créateur de plusieurs hauts grades maçonniques, contient un « Catéchisme des Philosophes Inconnus »³², dont la plus grande partie est tirée des écrits du Rosicrucien Sendivogius, appelé aussi le Cosmopolite, et que certains croient être Michel Maier^B. Quant à l’auteur du second, qui date de 1650, c’est un autre Rosicrucien dont le vrai nom était, dit-on, Thomas Vaughan, bien qu’il ait été connu aussi sous d’autres noms dans divers pays : Childe en Angleterre, Zheil en Amérique, Carnobius en Hollande³³ ; c’est d’ailleurs un personnage fort mystérieux, et ce qui est peut-être le plus curieux, c’est qu’« une tradition prétend qu’il n’a pas encore quitté cette terre »³⁴. Les histoires de ce genre ne sont pas si rares qu’on pour rait le croire, et l’on cite des « Adeptes » qui auraient vécu plusieurs siècles et qui, apparaissant à des dates diverses, semblaient avoir toujours le même âge : nous citerons comme exemples l’histoire du comte de Saint-Germain, qui est sans doute la plus connue, et celle de Gualdi, l’alchimiste de Venise ; or les théosophistes racontent exactement les mêmes choses au sujet des « Mahâtmâs »³⁵. Il n’y a donc pas lieu de chercher ailleurs l’origine de ceux-ci, et l’idée même de situer leur demeure dans l’Inde ou dans l’Asie centrale provient des mêmes sources ; en effet, dans un ouvrage publié en 1714 par Sincerus Renatus, le fondateur de la « Rose-Croix d’Or », il est dit que les Maîtres de la Rose-Croix sont partis pour l’Inde depuis quelque temps, et qu’il n’en reste plus aucun en Europe ; la même chose avait déjà été annoncée précédemment par Henri Neuhaus, qui ajoutait que ce départ avait eu lieu après la déclaration de la guerre de Trente Ans. Quoi qu’il faille penser de ces assertions (dont il convient de rapprocher celle de Swedenborg, que c’est désormais parmi les Sages du Thibet et de la Tartarie qu’il faut chercher la « Parole perdue », c’est-à-dire les secrets de l’initiation), il est certain que les Rose-Croix eurent des liens avec des organisations orientales, musulmanes surtout ; en dehors de leurs propres affirmations, il y a à cet égard des rapprochements remarquables : le voyageur Paul Lucas, qui parcourut la Grèce et l’Asie Mineure sous Louis XIV, raconte qu’il rencontra à Brousse quatre derviches dont l’un, qui semblait parler toutes les langues du monde (ce qui est aussi une faculté attribuée aux Rose-Croix), lui dit qu’il faisait partie d’un groupe de sept personnes qui se retrouvaient tous les vingt ans dans une ville désignée à l’avance ; il lui assura que la pierre philosophale permettait de vivre un millier d’années, et lui raconta l’histoire de Nicolas Flamel que l’on croyait mort et qui vivait aux Indes avec sa femme³⁶^C.

Nous ne prétendons pas formuler ici une opinion sur l’existence des « Maîtres » et la réalité de leurs facultés extraordinaires ; il faudrait entrer dans de longs développements pour traiter comme il convient ce sujet, qui est d’une importance capitale pour tous ceux qui s’intéressent à l’étude des questions maçonniques, et en particulier de la question si controversée des « pouvoirs occultes » ; peut-être aurons-nous quelque jour l’occasion d’y revenir. Tout ce que nous avons voulu montrer, c’est que M^me Blavatsky a simplement attribué aux « Mahâtmâs » ce qu’elle savait ou croyait savoir au sujet des « Maîtres » ; elle commit en cela certaines méprises, et il lui arriva de prendre à la lettre des récits qui étaient surtout symboliques ; mais elle n’eut pas de grands efforts d’imagination à faire pour composer le portrait de ces personnages, qu’elle relégua finalement dans une région inaccessible du Thibet pour rendre toute vérification impossible. Elle dépassait donc la mesure quand elle écrivait à Solovioff la phrase que nous avons citée plus haut, car le type selon lequel elle avait conçu les « Mahâtmâs » n’était nullement de son invention ; elle l’avait seulement déformé par sa compréhension imparfaite, et parce que son attention était surtout tournée du côté des « phénomènes », que les associations initiatiques sérieuses ont toujours regardés au contraire comme une chose fort négligeable ; de plus, elle établissait, plus ou moins volontairement, une confusion entre ces « Mahâtmâs » et ses vrais inspirateurs cachés, qui ne possédaient assurément aucun des caractères qu’elle leur prêtait ainsi fort gratuitement. Par la suite, partout où les théosophistes rencontrèrent quelque allusion aux « Maîtres », dans le Rosicrucianisme ou ailleurs, et partout où ils trouvèrent quelque chose d’analogue dans le peu qu’ils purent connaître des traditions orientales, ils prétendirent qu’il s’agissait des « Mahâtmâs » et de leur « Grande loge Blanche » ; c’est là proprement renverser l’ordre naturel des choses, car il est évident que la copie ne peut être antérieure au modèle. Ces mêmes théosophistes ont d’ailleurs cherché à utiliser de la même façon des éléments de provenances fort diverses et parfois inattendues ; c’est ainsi qu’ils ont voulu tirer parti des visions d’Anne-Catherine Emmerich, en identifiant au séjour mystérieux de leurs « Maîtres de Sagesse » le lieu, peut-être symbolique, que la religieuse westphalienne décrit sous le nom de « Montagne des Prophètes »³⁷^D.

La plupart des « Maîtres », avons-nous dit, sont censés habiter le Thibet : tels sont ceux que nous avons eu l’occasion de mentionner jusqu’ici, et ce sont ces « Maîtres » thibétains qui sont proprement les « Mahâtmâs », bien que ce terme, comme nous l’avons fait remarquer, soit quelque peu tombé en désuétude. Il en est pourtant quelques autres dont la résidence est moins lointaine, au dire des théosophistes, du moins depuis que les « Mahâtmâs » se sont décidément identifiés aux « Adeptes » au sens rosicrucien du mot ; l’un d’eux^E, notamment, séjournerait habituellement dans les Balkans ; il est vrai que le rôle qui est attribué à celui-là concerne plutôt le Rosicrucianisme, précisément, que le théosophisme ordinaire. À ce « Maître », qui paraît bien être un des « sept adeptes » dont parlait le comte MacGregor, se rattache pour nous un souvenir personnel : il y a quelques années, en 1913 si nous ne nous trompons, on nous proposa de nous mettre en rapport avec lui (il s’agissait d’ailleurs d’une affaire avec laquelle, en principe, le théosophisme n’avait rien à voir) ; comme cela ne nous engageait à rien, nous acceptâmes volontiers, sans pourtant nous faire beaucoup d’illusions sur ce qui en résulterait. Au jour qui avait été fixé pour la rencontre (laquelle ne devait point avoir lieu « en astral »), il vint seulement un membre influent de la Société Théosophique, qui, arrivant de Londres où devait alors se trouver le « Maître », prétendit que celui-ci n’avait pu l’accompagner dans son voyage, et trouva un prétexte quelconque pour l’en excuser. Depuis lors, il ne fut plus jamais question de rien, et nous apprîmes seulement que la correspondance adressée au « Maître » était interceptée par M^me Besant. Sans doute, cela ne prouve pas l’inexistence du « Maître » dont il s’agit ; aussi nous garderons-nous bien de tirer la moindre conclusion de cette histoire, à laquelle, d’autre part, se trouva encore mêlé, comme par hasard, le nom du mystérieux Imperator.

La foi aux « Maître », et aux « Maîtres » rigoureusement tels qu’ils ont été définis par M^me Blavatsky et ses successeurs, est en quelque sorte la base même de tout le théosophisme, dont les enseignements ne peuvent avoir que cette seule garantie : ou ils sont l’expression du savoir acquis par les « Maîtres » et communiqué par eux, ou ils ne sont qu’un amas de rêveries sans valeur ; aussi la comtesse Wachtmeister a-t-elle dit que, « s’il n’existait pas de Mahâtmâs ou Adeptes, les enseignements dits « théosophiques » seraient faux »³⁸, tandis que M^me Besant, de son côté, a déclaré formellement : « Sans les Mahâtmâs, la Société est une absurdité »³⁹. Avec les « Mahâtmâs », au contraire, la Société prend un caractère unique, une importance exceptionnelle : « elle occupe dans la vie moderne une place toute spéciale, car son origine diffère entièrement de celle de toutes les institutions actuelles »⁴⁰, « elle est un des grands monuments de l’histoire du monde »⁴¹, et « le fait d’entrer dans la Société Théosophique équivaut à se placer sous la protection directe des guides suprêmes de l’humanité »⁴². Donc, si les « Maîtres » ont pu sembler, à certains moments, rentrer un peu dans l’ombre, il n’en est pas moins vrai qu’ils n’ont jamais disparu et ne pouvaient pas disparaitre du théosophisme ; peut-être ne se manifestent-ils pas par des « phénomènes » aussi éclatants qu’au début, mais, dans la Société, on parle tout autant d’eux aujourd’hui que du temps de M^me Blavatsky.

Malgré cela, les membres subalternes de la Société Théosophique reportent parfois sur leurs chefs visibles la vénération dont les « Maîtres » seuls étaient primitivement l’objet, vénération qui va jusqu’à une véritable idolâtrie ; est-ce parce qu’ils trouvent les « Maîtres » trop éloignés et trop inaccessibles, ou parce que le prestige de ces êtres extraordinaires rejaillit sur ceux que l’on croit être en relations constantes avec eux ? Peut-être l’une et l’autre de ces deux raisons y ont-elles une part ; on conseille à l’« étudiant » qui désire se mettre en rapport avec les « Maîtres » de passer d’abord par l’intermédiaire de leurs disciples, et surtout de la présidente de la Société Théosophique :

« Il pourra, dit M. Wedgwood, mettre son esprit à l’unisson du sien (c’est-à-dire de celui de M^me Besant) au moyen de ses ouvrages, de ses écrits ou de ses conférences. Il s’aidera de son image pour atteindre à elle dans sa méditation. Chaque jour, à intervalles réguliers, il fixera cette image dans son esprit et lui enverra des pensées d’amour, de dévotion, de gratitude et de force »⁴³.

Quand nous parlons d’idolâtrie, il ne faut pas croire qu’il y ait là la moindre exagération de notre part ; outre le texte précédent, où l’emploi du mot « dévotion » est déjà assez significatif, on pourra en juger par ces deux exemples : il y a quelques années, dans une lettre confidentielle qu’il adressait à ses collègues en une circonstance critique, M. George S. Arundale, principal du « Central Hindu College » de Bénarès, appelait M^me Besant « la future conductrice des dieux et des hommes » ; et plus récemment, dans une ville du Midi de la France, à la fête du « Lotus Blanc » (commémoration de la mort de M^me Blavatsky), un délégué du « Centre Apostolique » s’écriait devant le portrait de la fondatrice : « Adorez-la, comme je l’adore moi-même ! » Tout commentaire serait superflu, et nous n’ajouterons qu’un mot à ce sujet : si absurdes que soient des choses comme celles-là, il n’y a pas lieu de s’en étonner outre mesure, car, quand on sait à quoi s’en tenir sur les « Mahâtmâs », on est autorisé, par la déclaration de M^me Besant en personne, à conclure que le théosophisme n’est qu’une « absurdité ».

1. Lettre du 6 novembre 1877.⁠ ↑
2. La Clef de la Théosophie, p. 272.⁠ ↑
3. Lettre du 25 juin 1876.⁠ ↑
4. Lettre du 25 mars 1875.⁠ ↑
5. Theosophist, décembre 1893.⁠ ↑
6. Light, 8 octobre 1892.⁠ ↑
7. Le Monde Occulte, p. 121 de la traduction française.⁠ ↑
8. Le Monde Occulte, pp. 120-121.⁠ ↑
9. Le Bouddhisme Ésotérique, p. 26 de la traduction française de M^me Camille Lemaître.⁠ ↑
10. L’Occultisme dans la Nature (Entretiens d’Adyar, 2^e série), par C. W. Leadbeater, p. 276 de la traduction française.⁠ ↑
11. Revue de philosophie, août 1913, pp. 15-16.⁠ ↑
12. In the Pronaos of the Temple of Wisdom, p. 102.⁠ ↑
13. La Clef de la Théosophie, p.338.⁠ ↑
14. L’Occultisme dans la Nature, pp. 377-378.⁠ ↑
15. Le Monde Occulte, pp. 128-129⁠ ↑
16. P. 102 de l’édition anglaise, pp. 196-197 de la traduction française.⁠ ↑
17. Light, 1^er septembre 1883 et 5 juillet 1884.⁠ ↑
A. La question de l’origine de la Lumière sur le Sentier ne put jamais être éclaircie : Miss Mabel Collins prétendit avoir lu ce traité « sur les murs d’un endroit qu’elle visite spirituellement » (sic), et M^me Blavatsky, de son côté, certifia que le véritable auteur en était un « Adepte » du nom d’Hilarion (Le Lotus, mars 1889).⁠ ↑
18. L’Occultisme dans la Nature, pp. 408-409.⁠ ↑
19. Le Monde Occulte, pp. 248-249, note.⁠ ↑
20. La Clef de la Théosophie, p.400.⁠ ↑
21. L’Occultisme dans la Nature, pp. 403-404.⁠ ↑
22. L’Occultisme dans la Nature, p. 381.⁠ ↑
23. P. 54 de la traduction française d’Amaravella (E.-J. Coulomb). – Le traducteur de ce livre (qui a d’ailleurs, comme bien d’autres, fini par quitter la Société Théosophique) n’a rien de commun, si ce n’est le nom, avec les époux Coulomb que M^me Blavatsky avait connus au Caire, et qu’elle retrouva dans l’Inde comme nous le verrons plus loin.⁠ ↑
24. Abrégé de la vie des plus illustres philosophes de l’antiquité, publié en 1823.⁠ ↑
25. De l’an 25000 avant Jésus-Christ à nos jours, par G. Revel, p. 234.⁠ ↑
26. L’idée en est d’ailleurs venue aussi à d’autres qu’à nous (voir un article de M. Eugène Tavernier dans le Nouvelliste du Nord et du Pas-de-Calais, 29 juin 1921).⁠ ↑
27. La Clef de la Théosophie, pp. 395-397.⁠ ↑
28. Extrait des Old Diady Leaves reproduit dans le Lotus Bleu, 27 novembre 1895, p. 418.⁠ ↑
29. Lettre de février 1886.⁠ ↑
30. Le Bouddhisme Ésotérique, pp. 18-24.⁠ ↑
31. Lettre d’Olcott à Stainton Moses, 22 juin 1875.⁠ ↑
32. Cette dénomination est celle d’un grade qui se retrouve dans plusieurs rites, notamment dans celui des Philalèthes ; on sait qu’elle servit de pseudonyme à Louis-Claude de Saint-Martin.⁠ ↑
B. L’identification de Sendivogius avec Michel Maier, qui nous paraît d’ailleurs assez douteuse, est indiquée notamment, sans aucune justification, par Oswald Wirth, Le Symbolisme hermétique dans ses rapports avec l’Alchimie et la Franc-Maçonnerie, p. 83.⁠ ↑
33. On l’a parfois confondu avec un autre Rosicrucien dont le pseudonyme était Eirenæus Philalethes ; suivant certains, ce dernier est George Starkey, qui vécut en Amérique ; suivant d’autres, c’est lui dont le vrai nom aurait été Childe, et Starkey n’aurait été que son disciple, au lieu d’être, comme le pensent les précédents, celui de Thomas Vaughan.⁠ ↑
34. Histoire des Rose-Croix, par Sédir, p. 158. – Léo Taxil donnait sa fameuse Diana Vaughan pour une descendante de ce personnage (voir Lotus Bleu, 27 décembre 1895).⁠ ↑
35. Le Monde Occulte, pp. 269-270.⁠ ↑
36. Voyage du sieur Paul Lucas, ch. XII.⁠ ↑
C. Le titre complet du livre cité est : Voyage du sieur Paul Lucas par ordre du Roi dans la Grèce, l’Asie Mineure, la Macédoine et l’Afrique (1712).⁠ ↑
37. Voir notamment Le Théosophe, 16 février et 1^er mars 1912, 16 août 1913.⁠ ↑
D. Les récits de visions relatives à la « Montagne des Prophètes » se trouvent dispersés dans les trois volumes de la Vie d’Anne-Catherine Emmerich, par le P. K. E. Schmæger, traduite en français par l’abbé E. de Cazalès.⁠ ↑
E. Le « Maître » dont il s’agit est celui que les théosophistes désignent habituellement par l’initiale R., c’est-à-dire le comte Rakoczi (François II, prince de Transylvanie), qu’ils identifient au fameux comte de Saint-Germain, et aussi au comte Ferdinand de Hompesch, le dernier Grand-Maître des Chevaliers de Malte qui ait occupé l’île (voir un article de J. I. Wedgwood, avec portraits, dans le Lotus Bleu de novembre 1926, et aussi l’ouvrage intitulé Le Christianisme primitif dans l’Évangile des Douze Saints, par E. F. Udny, dons nous aurons la reparler dans la suite de ces notes).⁠ ↑
38. Reminiscences of H. P. Blavatsky, ch. IV.⁠ ↑
39. Lucifer, 11 décembre 1890.⁠ ↑
40. L’Occultisme dans la Nature, p. 377.⁠ ↑
41. Ibid., p.380.⁠ ↑
42. De l’an 25000 avant Jésus-Christ à nos jours, pp. 66-67.⁠ ↑
43. Revue Théosophique française, 27 janvier 1914.⁠ ↑

Глава IV Вопрос о махатмах

Мы оставили г-жу Блаватскую в тот момент, когда она (в 1876 г.) помышляла отправиться в Индию; её отъезд, случившийся только 18 ноября 1878 г., кажется, вызван был прежде всего, если не исключительно, той справедливой критикой, объектом которой она стала.

В этом и заключается причина того, – писала она сама, делая намек на публикацию «Происшествий в моей жизни» Дангласа Хоума, – что я уезжаю в Индию навсегда; от стыда и горя мне нужно удалиться туда, где никому не известно мое имя. Коварство Хоума навсегда погубило мою репутацию в Европе¹.

Наверное, она на всю жизнь затаила злобу на медиума, который по наущению таинственного М… разоблачил её обман, и которого она называла «Кальвином спиритизма». Много позже она напишет по поводу опасности медиумизма:

Взгляните на жизнь Дугласа Хоума, человека, разум которого погряз в желчности, который ни одного доброго слова не сказал ни о ком, кого он подозревал в обладании психическими силами, и порочил всех прочих медиумов вплоть до своего плачевного конца².

Одно время г-жа Блаватская подумывала по тем же самым причинам и о том, «чтобы уехать в Австралию и навсегда поменять своё имя»³; затем, отказавшись от этой идеи, она приняла в 1878 г. американское гражданство; наконец, решилась отправиться в Индию, как она и хотела с самого начала. Итак, не в интересах своего общества, а лишь в своих личных интересах она хотела предпринять это путешествие, несмотря на возражения Олкотта, которого она, однако, в конце концов увлекла за собой и который бросил свою семью на произвол судьбы. Три года спустя г-жа Блаватская напишет об Олкотте: «Он совсем небогатый человек, и ему нечего было оставлять, кроме своих литературных трудов, и, кроме того, ему приходилось содержать свою жену и целую кучу детей»⁴. С тех пор больше никто не слышал разговоров на эту тему, и сам Олкотт, кажется, меньше других беспокоился, что же с ними сталось.

Прибыв в Индию, г-жа Блаватская и её спутник обосновались сначала в Бомбее, а затем, в 1882 г., в Адьяре, возле Мадраса, где была основана и до сих пор находится главная штаб-квартира Теософского общества. Там была учреждена «эзотерическая секция», и сверхъестественные феномены стали множиться невероятным образом: стуки, раздававшиеся по желанию, звон невидимых колокольчиков, «явления» и «материализации» самых разных предметов и прежде всего «осаждение» писем, переданных «астральным» путём. О многих примерах сообщает в «Оккультном мире» А. П. Синнетт, автор, который, может быть, как никто другой способствовал знакомству Европы с теософизмом на заре его существования, кажется, на самом деле был введен в заблуждение всеми фокусами г-жи Блаватской. Это были не только «осажденные» письма, но также рисунки и даже картины; без сомнения, они были созданы при помощи тех же самых уловок, что и так называемые медиумические картины, когда-то изготовлявшиеся г-жой Блаватской в Филадельфии и которые она сбывала по весьма высокой цене одураченным ею людям. Среди них был и генерал Липпит, которого, впрочем, в конце концов постигло разочарование. Тем не менее все эти феномены не были чем-то совершенно новым, и звук «астральных колокольчиков» уже раздавался в Америке до Олкотта и барона де Пальма; весьма любопытно, в Англии этот же звук раздавался у д-ра Шпеера и Стейнтона Мозеса; возможно, это и стало одним из тех обстоятельств, которые позднее позволили Олкотту утверждать, что «Стейнтон Мозес и г-жа Блаватская вдохновлялись одним и тем же разумом»⁵, без сомнения, загадочным императором, о котором уже шла речь. Впрочем, это не помешало Стейнтону Мозесу к концу своей жизни написать своему другу Уильяму Оксли, что «теософия представляет собой галлюцинации»⁶.

Именно в то время, о котором мы говорим, на сцене и появляются тибетские «махатмы» (которым отныне и будут приписываться все эти феномены), и, прежде всего, знаменитый Кут Хуми Лал Сингх, новый «учитель» г-жи Блаватской. Имя, под которым этот персонаж известен, как утверждалось, является «его мистическим именем, имеющим тибетское происхождение»⁷, но если Кут Хуми и может быть тибетским или монгольским именем, то Лал Сингх – определенно имя индусское («кшатрийское») или сикхское, что не совсем одно и то же. Тем не менее смена имени – реальная практика, существующая во многих тайных обществах, как на Западе, так и на Востоке; так, в уставе «Розы и золотого креста» от 1714 г. можно прочесть, что «каждый брат поменяет свои имя и фамилию перед принятием в члены, и он будет делать это всякий раз при переезде в другую страну»; это всего лишь один пример среди многих других, так что г-жа Блаватская не могла не знать об этом факте. Вот что Синнетт пишет о Кут Хуми, рассказывая о начале своей переписки с ним:

Это был уроженец Пенджаба; судя по тому, что я узнал позже, изыскания в области оккультного привлекали его с самого раннего детства. Благодаря одному из своих родственников, который сам занимался оккультизмом, он был направлен в Европу, чтобы преуспеть здесь в западных науках, и затем получил полное посвящение в высшую науку Востока⁸.

Затем, однако, будет утверждаться, что Кут Хуми удалось получить это полное посвящение в ходе своих прошлых воплощений, так как «учителя», в противоположность тому, что имеет место у обычных людей, якобы могут сохранять воспоминания обо всех своих прошлых существованиях (и некоторые утверждают, что у Кут Хуми их было приблизительно восемьсот). Эти противоречивые утверждения, кажется, весьма трудно примирить.

«Махатмы», или «учителя мудрости», обладают самой высокой степенью посвящения в «Великой белой ложе», т. е. в оккультной иерархии, которая, согласно теософистам, тайно управляет миром. Вначале допускалось, что они сами подчинены единственному высшему главе⁹, сейчас же оказывается, что число этих глав равно семи, также как есть «семь адептов» у розенкрейцеров, которые обладают «эликсиром долголетия» (и чрезвычайно высокая продолжительность жизни является одним из качеств, приписываемых «махатмам». Эти семь глав представляют «семь центров небесного человека», чей «мозг и сердце образуют соответственно Ману и бодхисаттва, которые являются проводниками каждой человеческой расы»¹⁰. Это соединение двух представлений, о «Ману» и «бодхисаттве», принадлежащих к разным традициям, первое – к брахманской, а второе – к буддийской, представляет вполне наглядный пример той «эклектической» манеры, в которой теософия творит свою претенциозную доктрину. Сначала «махатмы» также именовались иногда простым именем «братья», нынче предпочитают обозначение «адепты»: этот термин заимствован теософами из языка розенкрейцеров, в котором он обозначает собственно посвященных, достигших самых высоких степеней иерархии. Д-р Ферран в статье, которую мы уже упоминали, высказывал мнение, что следует проводить различие между «махатмами» и «учителями, или адептами», и он считал, что только последние являются реальными лидерами Теософского общества¹¹; это ошибка, так как эти лидеры, напротив, всегда скромно именовали себя «учениками». «Махатмы» и «адепты» для теософистов – это одно и то же, и сторонником подобного отождествления был уже д-р Франц Гартман¹²; также они именуются «учителями», поначалу все¹³, а затем выборочно; для Ледбитера «не все Адепты являются учителями, так как не все принимают учеников», и, если подходить строго, следует называть учителями только тех, которые, подобно Кут Хуми и некоторым другим, «соглашаются на определённых условиях принимать в ученики тех, кто оказывается достойными этой чести»¹⁴.

Вопрос о «махатмах», который занимает немаловажное место как в истории Теософского общества, так и в его учении, может быть в значительной степени прояснен при помощи всего того, что мы уже изложили. На деле данный вопрос оказывается более сложным, чем обычно думают, и недостаточно просто сказать, что эти «махатмы» всегда существовали только в воображении г-жи Блаватской и её сподвижников; без сомнения, имя Кут Хуми, например, является чистой выдумкой, но, как и те «духовные руководители», к которым применялось наименование «махатма», оно вполне может послужить маской для реально существовавшего влиятельного лица. Только ясно, что подлинные вдохновители г-жи Блаватской, кем бы они ни были, совершенно не соответствовали тому описанию, которое она им дает и, с другой стороны, само слово «махатма» никогда не имело на санскрите того значения, которое она ему приписывает, так как это слово обозначает в реальности метафизический принцип и не может прилагаться к человеческим существам; может быть, именно из-за того, что эту ошибку в конце концов заметили, постепенно почти полностью отказались от использования данного термина. Что же до так называемых феноменов, произведенных вмешательством «учителей», то они имели точно такую же природу, что и происходившие в «клубах чудес» в Каире, Филадельфии и Нью-Йорке; это было в подробностях установлено в 1884 г. исследованиями д-ра Ричарда Ходжсона, как мы увидим это позже. «Осажденные послания» изготовлялись г-жой Блаватской в сотрудничестве с неким Дамодаром К. Маваланкаром (брахманом, публично отрекшимся от своей касты) и некоторыми другими, как об этом заявит в 1883 г. м-р Аллен О. Хьюм, который, начав сотрудничать с Синнеттом над редактированием «Эзотерического буддизма», впоследствии отошел от этой работы, указав на многочисленные противоречия, содержащиеся в мнимой корреспонденции Кут Хуми, которая должна была послужить основой этой книги; и даже сам Синнетт признался, с другой стороны, что

чем больше читатели узнают Индию, тем меньше они захотят верить, что письма Кут Хуми написаны уроженцем Индии¹⁵.

Уже во время разрыва с «Арья самадж» было обнаружено, что одно из этих писем, перепечатанное в «Оккультном мире», который вышел в июне 1881 г.¹⁶, большей частью является простой копией речи, произнесенной в августе 1880 г. в Лейк-Плезанте профессором Генри Киддлом из Нью-Йорка и опубликованной в том же месяце в газете спиритов «Знамя света». Киддл написал Синнетту и потребовал от него объяснений; тот не соблаговолил даже ответить, а между тем отделения Теософского общества были основаны в Лондоне и Париже. Но скандал не замедлил разразиться: в 1883 г. Киддл, потеряв терпение, решился публично заявить свой протест¹⁷, что тотчас же вызвало, прежде всего в лондонском отделении, многочисленные громкие уходы, а именно Ч. К. Мэсси, который тогда был президентом (и которого заменил Синнетт), Стейнтона Мозеса, Ф. У. Персиваля и мисс Мейбл Коллинз, автора Света на пути^A и Книги золотых правил. Д-р Джордж Уайлд, который был первым председателем этого самого лондонского отделения, ушел уже в мае 1882 г., потому что г-жа Блаватская заявила в одной статье, опубликованной в «Теософисте»: «Не существует личного или безличного Бога», на что он возразил с позиции строгой логики: «Если Бога нет, то не может быть и теософского учения». Впрочем, всегда и везде хватало людей, которые, неблагоразумно вступив в Теософское общество, также уходили из него, когда они узнавали достаточно о том, что представляют собой его лидеры и какова ценность проповедуемого ими учения.

Эти факты предопределили, по крайней мере на короткое время, замену Кут Хуми другим «махатмой», по имени Мория, тем самым, с которым г-жа Блаватская якобы встречалась в Лондоне в 1851 г., а г-жа Безант вступила в контакт несколькими годами позже. Впрочем, между Морией, г-жой Блаватской и полковником Олкоттом давно существовали очень прочные связи, если верить м-ру Ледбитеру, который рассказывает историю, которая произошла несколькими тысячами лет ранее в Атлантиде, где эта троица уже оказалась вместе¹⁸. Мория, которого Синнетт называет «сиятельством», а г-жа Блаватская более фамильярно – «генералом», всегда обозначался только заглавной буквой своего имени в приложении к переизданиям «Оккультного мира» (чего не было ещё в первом издании); причина же этого представлялась такой:

Иногда трудно решить, как называть «братьев», даже когда известны их подлинные имена; в меньшей степени используются наиболее подходящие, по нескольким причинам, среди которых можно назвать глубокое недовольство, испытываемое их настоящими учениками, когда эти самые имена часто и без уважения используются насмешниками¹⁹.

Г-жа Блаватская также утверждала: «Наши лучшие теософы предпочли бы в значительной степени, чтобы имена учителей никогда не появлялись ни в одной из наших книг»²⁰. Именно поэтому «учителей» стали именовать только так: К. Х. (Кут Хуми), М. (Мория) и Д. К. (Джвал Кул). Этот последний, которого выдают за перевоплощение Арьясанги, ученика Будды, новичок среди «махатм»: он достиг статуса «адепта» только совсем недавно, потому что м-р Ледбитер утверждает, что он ещё не стал адептом во время их первой встречи²¹.

Кут Хуми и Мория всегда считались двумя главными руководителями Теософского общества, и как оказалось, им суждено занять ещё более высокое положение, чем то, которое они занимают сейчас: м-р Ледбитер сообщает нам об этом так:

Многим из наших учеников известно, что учитель М., с которым имели особо тесную связь два наших основоположника, будет избран Ману шестой корневой расы (которая следует за нашей), и что его неразлучный друг, учитель К. Х., должен стать её религиозным наставником²²

т. е. бодхисаттвой. В «Жизнях Алкиона, о которых у нас ещё пойдет речь, Мория вводится под именем Меркурий; Джвал Кул здесь называется Ураном, а нынешний бодхисаттва – Сурьей (имя бога Солнца на санскрите). Согласно теософистскому учению, Марс и Меркурий являются физическими планетами Солнечной системы, принадлежащими к той же «цепи», что и Земля: земное человечество якобы прежде воплощалась на Марсе, а в дальнейшем оно должно воплотиться на Меркурии. Выбор названий этих двух планет для определения, соответственно, будущего Ману и будущего бодхисаттвы, кажется, обусловлен следующим местом из «Голоса безмолвия»:

Взирай на Мигмар (Марс), как сквозь его багровые покровы его «Око» проносится над дремлющей Землей. Взирай на огненную ауру «Руки» Лхагпы (Меркурий), с любовью, простертой над головами своих аскетов для их защиты²³.

Здесь глаз соответствует мозгу, а рука – сердцу; эти два главных центра «небесного человека» представляют, с другой стороны, в плане способностей память и интуицию, из которых первая указывает на прошлое человечества, а вторая – на его будущее; эти соответствия, по крайней мере, любопытно описать на документальном основании, и здесь следует добавить, что на санскрите планета Меркурий называется Будха. По поводу Меркурия уместно ещё заметить, что в серии «Жизни Алкиона» есть история, когда он появлялся в образе греческого рыбака, в чьем теле он родился после того, как был убит варварами. Воспользуемся этим случаем, чтобы процитировать место из Фенелона²⁴, где утверждается, что философ Пифагор прежде был рыбаком Пирром, и что он стал сыном Меркурия, при этом добавляется, что «сходство представляет интерес»²⁵; и оно и должно быть таким для теософистов, которые твердо верят, что их «учитель» Кут Хуми является перевоплощением Пифагора.

Теософисты видят в «адептах» живых людей, но при этом людей, развивших в себе силы и способности, которые могут казаться сверхчеловеческими: к числу таковых принадлежит, например, способность знать мысли других людей и прямо и мгновенно общаться по «психическому телеграфу» с прочими «адептами» и их учениками, в каком бы месте они ни находились, и способность переноситься в «астральном» теле не только в любую точку Земли, но даже на другие планеты. Но недостаточно знать, какими теософисты представляют себе своих «махатм», и даже это не самое важное; следовало бы прежде всего знать, чему все это соответствует в действительности. На деле, когда рассказы о махатмах в значительной степени считали ложью и обманом, такое мнение было, как мы показали, справедливым, но это не значило сказать все об этих фантастических персонажах, так как редкая ложь не основывается на имитации или, если выразиться точнее, на искажении реальности, и именно искусно приготовленную смесь правды и лжи труднее и опаснее всего разоблачить. Знаменитая мистификация Лео Таксиля могла бы продемонстрировать в этом отношении целую серию весьма поучительных примеров, и сопоставить эти два случая кажется весьма уместным²⁶, потому что, как Лео Таксиль в конце концов заявил, что он все придумал, так и г-жа Блаватская делала то же самое, только несколько менее публично, в определённые моменты гнева и отчаяния. Она не только утверждала в одной из своих последних работ, что обвинение в том, что она выдумала «махатм» и их учение, вместо того, чтобы наносить ей вред, напротив, делает чрезвычайную честь её уму (что, впрочем, спорно), и что «она почти предпочитает, чтобы люди не верили в учителей»²⁷, но ещё, что касается «феноменов», мы находим такое весьма недвусмысленное заявление, вышедшее из-под пера Олкотта:

Иногда она оказывалась в таком расположении духа, что принималась отрицать сами силы, в подтверждение существования которых она предоставила нам больше всего доказательств, тщательно проверенными нами; в эти минуты она утверждала, что вводила честную публику в заблуждение!²⁸.

И Олкотт задавался по этому поводу вопросом, «не хотела ли она посмеяться над своими собственными друзьями», что вполне возможно, но смеялась ли она над ними, когда показывала им эти «феномены», или когда называла их поддельными? Как бы то ни было, саморазоблачения г-жи Блаватской чуть не вышли за пределы круга близких к ней людей, так как она однажды написала своему соотечественнику Соловьеву следующее:

Я заявлю и опубликую в «Таймс» и во всех газетах, что «учитель» (Мория) и «махатма Кут Хуми» – это исключительно продукты моего собственного воображения, что я их придумала, что феномены в большей или меньшей степени являются спиритуалистическими видениями, и за мной будет двадцать миллионов спиритов²⁹.

Если бы этой угрозы не оказалось достаточно, чтобы произвести желанный эффект на определённые круги, на которые она, помимо адресата этого письма, и была нацелена, г-жа Блаватская без сомнения не отказалась бы от реализации этого замысла, и тогда её авантюра закончилась бы точно также, как и авантюра Таксиля, но тот, когда обманывал, утверждая правдивость всего рассказанного им, вполне мог ещё и обманывать, заявляя, что все это было ложью, либо чтобы избежать нескромных вопросов, либо по любой другой причине. Во всяком случае, совершенно очевидно, что можно имитировать лишь то, что существует: именно это следует отметить по поводу так называемых «психических» феноменов, сама симуляция которых предполагает, что существуют какие-то реальные феномены этого же порядка. Точно также, если так называемые «махатмы» являются выдумкой (в чем мы нисколько не сомневаемся), они нужны были не только в качестве масок для влиятельных персон, которые эффективно действовали, стоя за спиной г-жи Блаватской, но сами их вымышленные образы воспроизводили предшествующую модель. Теософисты охотно представляют «махатм» как наследников риши ведийской Индии и архатов первоначального буддизма³⁰; и о тех и о других им известно, впрочем, не слишком много; но сформированные весьма ложные представления о них позволили теософистам приписывать своим «учителям» некоторые их черты. Только самое главное в их характеристиках имеет другой источник происхождения, и не надо ехать так далеко: почти все инициатические организации, в том числе и западные, всегда ссылались на неких «учителей», которые назывались по-разному; именно такими были «адепты» розенкрейцеров; и точно такими – «высшие неизвестные» масонства высших ступеней XVIII столетия. Там также идёт речь о живых людях, обладающих определёнными трансцендентальными и сверхъестественными способностями; и г-жа Блаватская, хотя она, конечно, не имела никаких отношений с «учителями» этого рода, могла, однако, собрать о них больше информации, чем о риши и архатах, которые к тому же никогда не рассматривались никоим образом как главы какой-либо организации и поэтому не могли послужить прототипом для «махатм».

Мы видели, что г-жа Блаватская поддерживала контакты с розенкрейцерскими организациями, которые, будучи крайне далекими во всех отношениях от первоначальных розенкрейцеров, тем не менее сохранили определённые представления об «адептах». С одной стороны, она была знакома с различными трудами, содержавшими некоторые данные по этому вопросу; так, среди книг, которые она изучала в Америке в компании Олкотта и о которых мы ещё поговорим, упоминаются «Пылающая звезда» барона Чуди и Magia Adamica Евгения Филалета³¹. Первая из этих книг (чей автор был учредителем нескольких высоких степеней масонства), опубликованная в 1766 г., содержит «Катехизис неизвестных философов»³², большая часть которого взята из работ розенкрейцера Сендивогиуса, называемого также космополитом; под этими псевдонимами, как полагают некоторые, скрывался Михаэль Майер^B. Что касается автора второй книги, которая датируется 1650 г., то им являлся ещё один розенкрейцер, чье подлинное имя, как говорят, было Томас Воган, хотя в разных странах он был известен под разными именами: Чайльд в Англии, Цайл в Америке, Карнобиус в Голландии³³; он вообще был личностью очень таинственной и, может быть, самой любопытной, дело в том, что «согласно преданию, он до сих пор ещё не покинул эту землю»³⁴. Истории такого рода не столь редки, как может показаться, и есть свидетельства об адептах, которые прожили несколько столетий и которые, являясь в различные времена, внешне совершенно не менялись; упомянем в качестве примера историю графа Сен-Жермена, которая, без сомнения, наиболее известна, и историю Гуальди, алхимика из Венеции; между тем теософы рассказывают точно такое же о «махатмах»³⁵. Нет оснований искать происхождение их образов в древних местах, и даже сама идея помещать их обитель в Индии или в Центральной Азии берет своё начало из тех же самых источников. Так, в работе, опубликованной в 1714 г. Синсерусом Ренатусом, основателем «Розы и золотого креста», утверждается, что учителя «Розы и креста» некоторое время назад удалились в Индию, и что ни одного из них не осталось в Европе; то же самое рассказывал прежде Генрих Нойхаус, добавлявший, что их отъезд произошел после начала Тридцатилетней войны. Что бы мы ни думали об этих утверждениях (уместно также добавить к ним мнение Сведенборга, что отныне только среди мудрецов Тибета и Тартарии следует искать «потерянный ключ», т. е. тайны посвящения), ясно, что розенкрейцеры были связаны с восточными, в особенности мусульманскими организациями; помимо их собственных слов есть ещё такое примечательное свидетельство: путешественник Поль Люка, странствовавший в эпоху Людовика XIV по Греции и Малой Азии, сообщает, что у Бурсы он встретил четырёх дервишей, один из которых говорил чуть ли не на всех языках мира (эту же особенность приписывают розенкрейцерам). Он рассказал ему, что принадлежит к группе из семи человек, которые раз в двадцать лет собираются в каком-то назначенном городе; он утверждал, что философский камень позволяет прожить тысячу лет, и поведал ему историю Николя Фламеля, которого считали мёртвым и который жил, оказывается, в Индии вместе со своей женой³⁶^C.

Мы не претендуем на то, чтобы сформулировать здесь мнение о существовании «махатм» и реальности их необычных способностей: пришлось бы вдаваться в излишние подробности, как этого требует тема, которая имеет принципиальную важность для всех тех, кого интересует изучение вопросов, связанных с масонством, и в особенности столь спорного вопроса об «оккультных силах»; может быть, впоследствии нам представится возможность вернуться к ней. Мы показали, что г-жа Блаватская просто приписывала «махатмам» то, что она знала (или полагала, будто знает) на тему «учителей»; она сделала при этом определённые ошибки и воспринимала буквально рассказы, которые были прежде всего символическими; но ей не стоило больших усилий воображения составить портрет этих персонажей, которых она поместила в конце концов в недоступную область Тибета, чтобы сделать невозможной какую-либо проверку сообщаемых ею сведений. Она утратила чувство меры, когда написала Соловьеву фразу, которую мы приводили выше, так как образец, по которому она представляла «махатм», никоим образом не являлся её изобретением; она только оказалась во власти неверного понимания, и поскольку её внимание было всецело поглощено «феноменами», она всегда смотрела на серьёзные инициатические общества как на нечто, не заслуживающее внимания; кроме того, она создала, более или менее намеренно, путаницу между «махатмами» и своими подлинными скрытыми вдохновителями, разумеется, не обладавшими ни одной из черт, которые она им без всякого основания приписывала. Впоследствии повсюду, где теософисты встречали какой-либо намек на «учителей», у розенкрейцеров или где-либо ещё, и повсюду, где они обнаруживали что-либо аналогичное в том немногом, что они знали о восточных традициях, они заявляли, что речь идёт о «махатмах» и их «Великой белой ложе», что, собственно, представляет собой переворачивание с ног на голову естественного порядка вещей, так как очевидно, что копия не может предшествовать оригиналу. Те же самые теософисты, впрочем, стремились подобным образом использовать вещи, имеющие самое различное происхождение, иногда весьма неожиданное; именно так они хотели извлечь пользу из видений Анны-Катарины Эммерих, отождествляя с таинственной обителью их «учителей мудрости» место, возможно символическое, которое набожная уроженка Вестфалии описала под названием «Гора пророков»³⁷^D.

Предполагается, что большинство «учителей», как мы говорили, живет на Тибете, таковы те, которых у нас был повод здесь упомянуть, и именно эти тибетские «учителя» являются собственно «махатмами», хотя этот термин, как мы уже заметили, почти вышел из употребления. Однако есть несколько других, чья резиденция находится не столь далеко, как утверждают теософисты: по крайней мере, с тех пор как «махатмы» стали решительно отождествляться с «адептами» в значении этого слова, принятом у розенкрейцеров, один из них^E якобы постоянно обитает на Балканах; правда, роль, которая ему приписывается, относится скорее к розенкрейцерству, нежели к обычному теософизму. А с этим «учителем», по-видимому одним из «семи адептов», о которых рассказывает граф Мак-Грегор, у нас связаны личные воспоминания: несколько лет назад, если не изменяет память, в 1913 г., нам было предложено встретиться с ним (речь, впрочем, шла о деле, с которым теософизм, в принципе, не имел ничего общего); так как это нас ни к чему не обязывало, мы охотно согласились, не питая, однако, особенных иллюзий насчет плодов этой встречи. В назначенный для встречи (которая должна была состояться совсем не в «астрале») появился только влиятельный член Теософского общества, который, прибыв из Лондона, где тогда находился «учитель», заявил, что тот не смог сопровождать его в путешествии и нашёл какой-то предлог для извинений. С тех пор больше ни о чем не шло и речи, и мы только узнали, что корреспонденция, адресованная «учителю», прочитывалась г-жой Безант. Без сомнения, это не говорит о том, что «учителя», о котором здесь говорится, не существует на самом деле; также мы остережемся от того, чтобы сделать какой-либо вывод на основании этой истории, в которую, с другой стороны, оказалась ещё впутанным, как бы случайно, имя мистического императора.

Вера в «учителей», и именно в таких «учителей», как их понимали г-жа Блаватская и её последователи, является тем самым основой всего теософистского учения, которое имеет одно только это обоснование; либо оно выражает знание, приобретенное через «учителей» и сообщенное ими, либо оно есть нагромождение лишённых всякой ценности фантазий; также и графиня Вахтмайстер сказала, что «если бы не существовало махатм или адептов, «теософское» учение было бы ложным»³⁸, в то время как г-жа Безант, со своей стороны, заявила категорически: «Без махатм общество является нелепостью»³⁹. Напротив, с «махатмами» общество обладает уникальной природой и исключительной важностью: «В современной жизни оно занимает совершенно особое место, так как его происхождение принципиально отличается от происхождения всех нынешних учреждений»⁴⁰, «оно относится к достоянию всего человечества»⁴¹, и «вступить в Теософское общество означает оказаться под прямой защитой высших руководителей человечества»⁴². Итак, если «учителя», как могло показаться, в определённые моменты, немного отходили в тень, тем не менее они никогда не исчезали и не могли исчезнуть из теософизма; возможно, они не проявляли себя через такие вызывающие большой резонанс феномены, как в начале, но среди членов общества о них говорят столь же много, как и во времена Блаватской.

Несмотря на это, младшие члены Теософского общества относятся с таким почтением к своим видимым лидерам, с каким относились вначале только к «учителям», и почтение это доходит до настоящего обожествления. Возможно, это из-за того, что они находят «учителей» слишком далекими и слишком недоступными, или потому что авторитет этих необычных существ отразился на тех, которые, как верят, находятся с ними в постоянном контакте? Может быть, имеют место и та и другая причина; новичку, который желает вступить в общение с «учителями», советуют сначала пройти через посредничество их учеников и прежде всего президента Теософского общества.

Он сможет, – утверждает м-р Уэджвуд – заставить своё сердце биться в унисон с её сердцем, изучая её труды, статьи и лекции. И он воспользуется её изображением, чтобы представить себе её образ в медитации. Каждый день в одно и то же время он будет созерцать этот образ и исполняться к нему любовью, преданностью и благодарностью⁴³.

Когда мы говорим об обожествлении, не надо думать, что мы хоть в малейшей степени допускаем преувеличение; кроме вышеупомянутого текста, в котором употребление слова «почтение» является уже достаточно знаковым, можно прийти к такому заключению на основании следующих двух примеров: несколько лет назад в конфиденциальном письме, адресованном его коллегам в чрезвычайных обстоятельствах, м-р Джордж С. Арундейл, глава Центрального индусского колледжа (Central Hindu College) в Бенаресе, назвал г-жу Безант «будущей водительницей богов и людей», и совсем недавно в городе Миди во Франции на празднике «Белого лотоса» (в память о смерти г-жи Блаватской) представитель «апостольского центра» написала перед портретом основательницы: «Почитайте её, как я сама её почитаю». Всякий комментарий будет излишним, и нам остается добавить ещё пару слов на эту тему: как бы ни были нелепыми подобные вещи, нет повода особенно этому удивляться, так как, зная, что представляют собой «махатмы», и, основываясь на личном заявлении г-жи Безант, вполне допустимо прийти к выводу, что в теософизме нет ничего, кроме «нелепости».

1. Письмо от 6 ноября 1877 г.⁠ ↑
2. La Clef de la Théosophie, стр. 272.⁠ ↑
3. Письмо от 25 июня 1876 г.⁠ ↑
4. Письмо от 25 марта 1875 г.⁠ ↑
5. Theosophist, 1893, декабрь.⁠ ↑
6. Light, 6 октября 1892.⁠ ↑
7. Le Monde Occulte, стр. 121 французского перевода.⁠ ↑
8. Там же, стр. 120-121.⁠ ↑
9. Le Bouddhisme Esoterique, стр. 26 французского перевода м-м Camille Lemaitre.⁠ ↑
10. L’Occultisme dans la Nature (интервью в Адьяре, 2-е издание), Ледбитер, стр. 276 французского перевода.⁠ ↑
11. Revue de philosophie, август 1913, стр. 15-16.⁠ ↑
12. Pronaos of the Temple of Wisdom, стр. 102.⁠ ↑
13. La Clef de la Théosophie, стр. 338.⁠ ↑
14. L’Occultisme dans la Nature, стр. 377-378.⁠ ↑
15. Le Monde Occulte, стр. 128-129.⁠ ↑
16. Le Monde Occulte, стр. 102 (в английском издании). стр. 196-197 (во французском).⁠ ↑
17. Light, 01 сентября 1883, 05 июля 1884.⁠ ↑
A. Вопрос о происхождении книги «Свет на пути» до сих пор не раскрыт: мисс Мейбл Коллинз утверждала, будто прочла этот трактат «на стенах того места, которое посещает духовно» (sic), а г-жа Блаватская заверила, что подлинный автор этого труда – «адепт» по имени Илларион (Le Lotus, март 1889). [Примечание ко 2-му изданию.]⁠ ↑
18. L’Occultisme dans la Nature, стр. 408-409.⁠ ↑
19. Le Monde Occulte, стр. 248-249.⁠ ↑
20. La Clef de la Théosophie, стр. 400.⁠ ↑
21. L’Occultisme dans la Nature, стр. 403-404.⁠ ↑
22. Там же, стр. 381.⁠ ↑
23. Voix du Silence, стр. 54 во французском переводе Амаравеллы (Е.-Дж. Куломб). Переводчик этой книги (который, впрочем, как и многие другие, покинул ряды Теософского общества) не имел ничего общего, не считая имени, с супругами Куломбами, с которыми г-жа Блаватская познакомилась в Каире, и которых она вновь встретила в Индии, как это мы позже увидим.⁠ ↑
24. Abrégé de la vie des plus illustres philosophes de l’antiquité. Париж, 1823.⁠ ↑
25. De l’an 25000 avant Jésus-Christ à nos jours, стр. 234.⁠ ↑
26. Эта идея, впрочем, приходила в голову не только нам (см. статью Эжена Тавернье в Nouvelliste du Nord et du Pas-de-Calais. 29 июня 1921.⁠ ↑
27. La Clef de la Théosophie, стр. 395-397.⁠ ↑
28. Выдержка из Old Diary Leaves, воспроизведенная в Голубой лотос, 27 ноября. стр. 418.⁠ ↑
29. Письмо за февраль 1886 г.⁠ ↑
30. Le Bouddhisme Esotérique, стр. 18-24.⁠ ↑
31. Письмо Олкотта Стейнтону Мозесу от 22 июня 1875 г.⁠ ↑
32. Это наименование является обозначением степени, которое встречается в нескольких обрядах, а именно в обряде Филалета. Известно, что оно служило псевдонимом Луи Клода де Сен-Мартена.⁠ ↑
B. Освальд Вирт (Le Symbolisme hermétique dans ses rapports avec l'Alchimie et la Franc-Maçonnerie, стр. 83) безо всяких подтверждений отождествляет Сендивогиуса с Михаэлем Майером, что кажется нам довольно сомнительным. [Примечание ко 2-му изданию.]⁠ ↑
33. Его иногда путают с другим розенкрейцером, чьи псевдонимом был Эриней Филалет; согласно некоторым источникам, под этим именем скрывался живший в Америке Джордж Старки; согласно другим, его настоящим именем было якобы Чайльд, а Старки был его учеником, а не как думают первые, учеником Томаса Вогана.⁠ ↑
34. Лео Таксиль выдавал свою знаменитую Диану Воган за потомка этого персонажа (см.: Голубой лотос, 27 декабря 1895).⁠ ↑
35. Le Monde Occulte, стр. 269-270.⁠ ↑
36. Voyage du sieur Paul Lucas, гл. XII.⁠ ↑
C. Полное наименование цитируемой книги: Voyage dans la Grèce, l’Asie Mineure, la Macédoine et l’Afrique (1712). [Примечание ко 2-му изданию.]⁠ ↑
37. См.: Le Théosophe, 16 февраля и 1 марта 1912; 16 августа 1913.⁠ ↑
D. Рассказы о видениях, связанных с «горой пророков», разбросаны по трём томам «Жизни Анны-Катерины Эммерих», написанной отцом К. Э. Шмегером и переведенной на французский язык аббатом Э. де Казалесом. [Примечание ко 2-му изданию.]⁠ ↑
E. «Учитель», о котором здесь говорится, – тот, кого теософисты обозначают обычно заглавной буквой R., то есть граф Ракоци (Франц II, князь Трансильвании), отождествляемый ими со знаменитым графом де Сен-Жерменом, а также с графом Фердинандом фон Гомпешем, последним великим магистром рыцарей Мальты, имевшим резиденцию на этом острове (см. статью Веджвуда с портретами в «Голубом Лотосе» за ноябрь 1926 года и книгу E. F. Undy, Le Christianisme primitif dans l’Evangile des Douze Saints, к которой мы ещё вернёмся). [Примечание ко 2-му изданию.]⁠ ↑
38. Reminiscences of H. P. Blavatsky, гл. IV.⁠ ↑
39. Lucifer, 11 ноября 1890.⁠ ↑
40. L’Occultisme dans la Nature, стр. 311.⁠ ↑
41. Там же, стр. 380.⁠ ↑
42. De l’an 25000 avant Jésus-Christ à nos jours, стр. 66-67.⁠ ↑
43. Revue Théosophique française. 27 января 1914.⁠ ↑

Назад Далее

Минский корпус Рене Генона

Chapitre IV La question des mahatmas

Глава IV Вопрос о махатмах

Поиск

Предложить правку