Минский корпус Рене Генона

1945 г.

Опубликованные нами отзывы были написаны пять лет назад и предназначались для июльского номера 1940 года, который так и не был издан. С тех пор рецензируемые работы перестали издаваться, но мы посчитали, что этот факт не умаляет ценности замечаний, высказанных нашим уважаемым автором.

Робер Пуйо. Под знаком Спирали: Везле, инициатический центр (издательство Maurice Laballery, Кламси). – Эта работа содержит множество интересных соображений о Средневековой архитектуре и её символическом и эзотерическом характере; но слишком исключительное восхищение автора романским стилем делает его весьма несправедливым по отношению к готическому собору, в котором он не желает видеть ничего, кроме «философского выражения, тяготеющего к гуманистическим идеям и отражающего профанный мир»! Действительно, переход от романского стиля к готическому должен был соответствовать изменению условий, требовавшему определённой «переадаптации», но она была осуществлена в соответствии с традиционными принципами; отклонение же возникло значительно позже, совпав как раз с упадком готики. В некоторых частях, касающихся более специальных вопросов, в частности числового и астрологического символизма, автор, кажется, попытался включить слишком много материала, который невозможно было полностью раскрыть в таком небольшом объёме текста, что создало несколько путанное впечатление; есть и некоторые ошибки в деталях: так, например, крылатый сфинкс может быть и греческим, но он, безусловно, не имеет ничего общего с египетской традицией, где сфинкс никогда не имел никаких других элементов, кроме человеческой головы и львиного тела; что касается предположения о существовании семи гласных (в каком языке?), чтобы установить их соответствие семи планетам, то это весьма похоже на сугубо современную фантазию… Что касается Везле, то вызывает лишь сожаление, что сказанное о нём никоим образом не доказывает, что там находился инициатический центр, даже второстепенный, ибо приводимые доводы были бы почти в той же мере справедливы и для любой другой церкви той же эпохи; следовало бы иметь возможность доказать, что это было фактическое местопребывание инициатической организации, а данный важнейший вопрос здесь даже не поднимается. К тому же недостаточно называть монахов-бенедиктинцев «создателями базилики Везле» – что весьма спорно, особенно в том, что касается заключённого в ней эзотеризма; точнее говоря, если некоторые из них и принимали в этом участие, то не в качестве монахов, а в качестве посвящённых в искусство строителей, что, хотя нисколько этому не противоречит, но представляет собой нечто совершенно иное. Добавим, переходя к другой точке зрения, что жаль, что текст не сопровождается несколькими иллюстрациями, без которых за некоторыми описаниями действительно довольно трудно следить, особенно тем, кто не знает архитектуры Везле.

Робер Амбелен. В тени соборов (издательство Adyar, Париж). Эта книга имеет довольно амбициозный подзаголовок: «Исследование архитектурного и декоративного эзотеризма Нотр-Дам-де-Пари в связи с герметическим символизмом, тайными учениями, астрологией, магией и алхимией», но мы должны сразу сказать, что всё это едва ли обосновано содержанием, поскольку, фактически говорится преимущественно о магии или, по крайней мере, рассматриваемые вопросы несколько предвзято сводятся к тому, что можно назвать магической перспективой. Однако в тексте часто упоминается эзотеризм и даже инициация; но и они смешиваются с магией, хотя на самом деле не имеют с ней ничего общего; мы уже достаточно говорили об этом смешении в других работах, чтобы наши читатели знали, как к этому относиться, но не будет лишним немного подчеркнуть то, что делает его здесь особенно опасным. Действительно, точка зрения, которой придерживается автор, не вполне принадлежит ему лично; в ней присутствуют (и, несомненно, посвящение книги «памяти Фулканелли» является весьма существенной подсказкой в ​​этом отношении) следы определённой инициации, которую можно назвать «отклонившейся», и мы уже наблюдали довольно много таких примеров, начиная с эпохи Возрождения до нашего времени. Уточним, что в основе здесь речь идёт о принципе инициации кшатриев (или о том, что ему соответствует на Западе), но эта инициация выродилась, из-за полной потери своей высшей части, до такой степени, что потеряла всякую связь с духовным порядком, что делает возможным «инфильтрацию» любых более или менее подозрительных влияний. Разумеется, одним из первых следствий этого вырождения становится «натурализм», доведённый до такой крайности, которую только можно себе представить; и сюда же следует отнести утверждения «дуалистического» характера, встречающиеся раз за разом в этой работе, где даже утверждается, что «четыре основных принципа инициации» – это «существование двух противодействующих сил, двух противоположных полюсов, точки равновесия и двух их результатов» (стр. 256); если принципиальное единство здесь не отрицается абсолютно, то рассматривается не более чем простая возможность, с которой нет надобности иметь дела, что в конечном счете является выражением явно «агностической» позиции по отношению к всему, что относится к метафизической области. Другое следствие – «люциферианство», ставшее возможным благодаря именно этому дуализму, и, более того, в некотором роде присущее тому, что можно назвать «восстанием кшатриев»; с этой точки зрения стоит особо отметить важность приведённой здесь версии легенды о Хираме, «источник» которой находится у Жерара де Нерваля: будь она только фантазией последнего, или, как он сам говорит, основана на истории, которую он действительно слышал (если так, то она, вероятно, принадлежит одной из гетеродоксальных сект Ближнего Востока), в любом случае она не имеет ничего общего с подлинной масонской легендой о Хираме, и кроме того, ей выпала довольно неудачная судьба стать одним из «общих мест» антимасонства, использующего её явно не с теми целями, которые подразумеваются здесь, но чтобы в итоге прийти к тому же результату, то есть, не разбираясь приписать инициации «люциферианский» характер. Также в данном контексте стоит отметить некую одержимость зеленым цветом, который представлен с одной стороны (стр. 35) как «люциферианский цвет» (вероятно, потому что это цвет Венеры, которую латиняне называли Люцифером в качестве «утренней звезды»), а с другой – (стр. 81) как «цвет инициации», из чего несложно сделать вывод; попытка придать особый смысл этому цвету, где бы он ни встречался, к тому же, связана с очень странными историями, с которыми нам пришлось столкнуться несколько лет назад... И не утверждается ли даже, с видимой серьёзностью, что буквы X и P на лабаруме Константина весьма важны лишь потому, что они – «два столпа слова χλωρός, означающего ‘зеленый’ на греческом» (стр. 73)? Это подводит нас к ещё одной особенности источника вдохновения нашего автора: использование метода, называемого «герметическая Кабала [Cabale]» (похоже, что в этом случае нужно писать именно Кабала, чтобы отличать это слово от еврейской Каббалы [Kabbale]), или также «фонетической Кабалы», которая, видимо, дала название «кабалерии» [Cabalerie], то есть рыцарству [Chevalerie]! Мы прекрасно помним, как неоднократно замечали злоупотребление подобными вербальными ассоциациями у некоторых писателей с чересчур бурным воображением, которые, впрочем, довольно несознательны по отношению к тому, каким образом они могут быть использованы «осведомлёнными» людьми. Однако важно отметить, что подобная «игра слов» представляет собой искажение и пародию на традиционный метод интерпретации, основанный на фонетическом символизме, который подобен индусской нирукте. В более общем смысле, некоторые истины, которые всё же сохраняются во всём этом, сами представляются полностью искажённым образом, вплоть до полного переворачивания исходного смысла... Как бы то ни было, кажется, есть серьёзный смысл в том, что «жаргон» также называется «зеленым языком» и фонетически соответствует «искусству готов», то есть не только «готическому искусству» соборов, но и «гоэтическому искусству» (стр. 53), о чём мы скажем далее. В самом деле, здесь речь идёт не просто о магии, а именно о «чёрной магии»; разве сам автор не заявляет, что «любая практическая магия является и может быть только сатанинской» (уточняя, что так он понимает принадлежность её к египетскому Сету (который, не будем забывать, есть «бог с головой осла»!) и что «все магические действия, сколь бы бескорыстными они ни казались, относятся к тому, что профан называет чёрной магией» (стр. 147)? Автор и правда старается объяснить эти высказывания так, чтобы преуменьшить их значение, но в итоге, намеренно или нет, получается только путаница; в любом случае, по его мнению, «волшебник во все века носил чёрное» и использовал только чёрные принадлежности, что, к тому же, исторически неверно, но при этом не менее показательно. Разумеется, чёрный цвет связан с определённым метафизическим смыслом, что мы уже объясняли, но он ничуть не является «зловещим», как это считают чаще всего; но, поскольку этот более высокий смысл, безусловно, очень далек от области деятельности мага, здесь о нём не может быть и речи; и сам способ, которым автор хочет изменить традиционно признанное значение некоторых понятий, таких как «Чёрное солнце» или «Тёмный спутник», также весьма подозрителен... Обоснование использования чёрных свечей (стр. 224-225) едва ли лучше; в наших воспоминаниях (довольно давних, уходящих на сорок лет назад), чёрные свечи связаны, в частности, с историей, касающейся определённой группы, о которой как раз идёт речь в другом месте (стр. 243), и которую хотят оправдать от обвинений в «сатанизме» тем, что это «просто оккультное тайное общество, ничего более»; но, в наше время разве не существует множество групп более или менее осознанных «сатанистов», которые именно так и характеризуются? Мы даже могли бы процитировать одного такого человека, который открыто настаивал на своём «сатанизме», и намёк, который мы увидели в этой книге, показал нам, что он не был неизвестен автору; но тогда какую цель может иметь этот протест, направленный на придание таким оккультным группам статуса «серьёзных инициатических кругов», что нельзя принять иначе как за насмешку? Мы также должны прояснить, что не намерены смешивать «люциферианство» и «сатанизм»; это разные вещи, но переход от одного к другому может случиться почти незаметно, поскольку свершившееся отклонение, прогрессируя всё дальше и дальше, естественным образом приводит к переворачиванию нормального порядка; и не наша вина, если в рассматриваемом случае всё настолько запутано, что не вполне ясно, с чем именно мы имеем дело... Применения упомянутого «дуализма» далеки от связности: так, инициация, приравниваемая, как мы уже говорили, к магии, противопоставляется религии, что впоследствии не мешает обратному смешению религиозных ритуалов с магическими; также, иудаизм и христианство, которые безусловно являются религиями, тем не менее также противопоставляются друг другу; каким «полюсам» могут соответствовать эти противопоставляемые пары понятий? Понять это ясно затруднительно, особенно учитывая, что если христианство толкуется в «наассенском»А смысле (стр. 256-257), то Бог Моисея, в свою очередь, отождествляется с «Духом Земли» (стр. 204-205), не говоря уже о двусмысленном намеке, что в борьбе Моисея с магами фараона (стр. 37) именно сам Моисей мог выступать в роли чёрного мага! Разобраться в этом хаосе действительно сложно, но это и не обязательно, чтобы понять, что описанные здесь (без всякого предупреждения читателя, как требовала бы того элементарная осторожность) практики, в основном чрезвычайно опасны, и некоторые из них связаны с чёрной магией гораздо больше, чем с чем-то ещё. Говоря о таких опасностях, следует особо отметить подход к практикам предсказаний, которые, по утверждению автора, «почти всегда являются эвокативными практиками» (с.112), едва ли напоминая древние традиционные науки, ничем, кроме непонятых остатков которых они не являются, из чего делается заключение, что «совершая попытку предсказания необходимо прийти в состояние максимальной восприимчивости и полной пассивности» (стр. 273); слишком очевидно, насколько губительными могут быть результаты действий с таким подходом. Автор обнаруживает весьма выраженное пристрастие к геомантии, которую он неудачно сравнивает с «автоматическим письмом» спиритов и которая, по-видимому, является для него средством общения с «Духом Земли»; он имеет очень своеобразное представление о ней (стр. 98), которое, несмотря на все его утверждения, относится к самой типичной Западной «церемониальной магии», так как, на Востоке, безусловно, никогда, если можно так выразится, не видели необходимости предаваться таким ужимкам, чтобы практиковать геомантию... Кроме того, если иногда, по более или менее неясным причинам, он отказывается видеть дьявола там, где он есть, ему также случается видеть его там, где его нет: «Мастер Пьер де Куанье» (стр. 241-242), которого раньше можно было увидеть на углу алтарной преграды собора Парижской Богоматери, был не фигурой дьявола, а просто карикатурой на Пьера де Кюньера, генерального прокурора Парламента при Филиппе Валуа, ненавистного священству своего времени за то, что он в 1329 году во время заседания противостоял расширению юрисдикции церковных судов (см. Мемуары о свободах Галликанской церкви [Mémoire sur les Libertés de l'Église gallicane], Амстердам, 1755, с. 240-248) ; что безусловно означает, что в XVII веке не духовенство, как это утверждают, было заинтересовано в его уничтожении, а напротив – сторонники господства гражданской власти, которые могли почувствовать себя задетыми этим постоянным оскорблением памяти их далекого предшественника. Таким образом мы видим здесь довольно грубое недоразумение, и, что действительно достойно сожаления, описанное прекрасно послужило намерениям автора: «Пьер де Куанье» для него это «угловой камень» и в другом месте он пишет, что дьявол «действительно является основой и угловым камнем всего богословия» католической церкви (стр. 56), что, несомненно, весьма странно толкует символизм углового камня; это довольно поучительный пример того, к чему могут привести злоупотребления так называемой «Герметической Кабалой»! Имеются, надо сказать, и другие ошибки, причина которых не столь ясна: так, о Валентине Андреэ говорится как о «псевдониме анонимного немецкого автора» (стр. 24), хотя это настоящее имя человека, жизнь и творчество которого прекрасно известны; масонский ранг рыцаря розы и креста – седьмой и последний в французском уставе, а не «восьмой» (стр. 25), которого никогда не было; надпись на фронтоне школы Платона с словами «Пусть не входит сюда никто, кто не геометр» принадлежит не Пифагору (стр. 61), а именно Платону; в другом месте праздник Иоанна Крестителя приписывается Иоанну Евангелисту (стр. 168), из чего извлекаются некоторые немаловажные выводы... Помимо этих ошибок, которые можно назвать историческими, есть и лингвистические ошибки, которые не менее любопытны: например, слово rekabim, которое, кстати, стоит в форме множественного числа (но здесь множественное число слов иврита постоянно принимается за единственное), никогда не означало «посох» (стр. 11); emeth означает не «жизнь» (стр. 124), а «истина», и nephesh вовсе не обозначает «чистый дух» (стр. 153); несколько раз вместо heth говорится о , что полностью искажает иероглифическийБ анализ содержащих его слов, а также все выводы, сделанные на этой основе. Более того, не только с ивритом автор обращается подобным образом; мы не будем упоминать множество искаженных слов, которые, быть может, можно было бы отнести к небрежности наборщиков типографии (хотя сделать это несколько затруднительно, ведь они постоянно повторяются в одной и той же форме); но не нужно быть знатоком латыни, чтобы знать, что «Христос-Царь» – это не Christum Rexus (стр. 283), или что Omnia ab uno et in unum omnia не означает «Один во всем, и все в Одном» (стр. 21), а означает «Все происходит из Единства и возвращается к Единству». При беглом знакомстве с работой можно обмануться видимостью значительной «эрудиции», но, как показывают примеры выше, эта видимость полностью обманчива... Не стоит удивляться, что мы сочли целесообразным остановиться на такой книге и углубиться в её детали подобным образом, так как она именно из тех, что могут способствовать лишь увеличению беспорядка и путаницы в умах многих людей, поэтому необходимо как можно более ясно показать, что скрывается за всем сказанным. В заключение можно сказать, без всякой игры слов, что «тень», о которой идёт речь в заглавии, должна, вероятно, быть понята в её «зловещем» и перевёрнутом смысле; и это, видимо, предвкушение того, что ожидает нас в знаменитой «эре Водолея».

Шарль-Рейно-Планс. Подлинные Центурии и пророчества Мишеля Нострадамуса, великого провидца из Салона, с его жизнеописанием и глоссарием [Les vraies Centuries et Prophéties de Michel Nostradamus, le grand voyant de Salon, avec sa vie, et un glossaire nostradamique]. (Издательство Régionale, Салон). – Это новое издание «Центурий», название которых мы сокращаем из-за его непомерной длины, прямо скажем, не блещет оформлением: текст изобилует ошибками транскрипции (в частности, буквы s и f то и дело путаются друг с другом); предшествующая ему биография, сопровождаемая довольно неудачными иллюстрациями, настолько поверхностная, насколько это вообще возможно, и не позволяет даже мельком разглядеть всё то поистине загадочное, что было в жизни Нострадамуса; да и весь том в целом не лишен некоего налета «наивности», который, кажется, роднит его с тем жанром, который принято называть «популярными изданиями». Что же касается помещенного в конце «глоссария Нострадамуса», то это, несомненно, могло бы быть весьма полезно; однако, хотя следует воздать автору должное за то, что он отверг несколько чересчур смелых фантазий некоторых современных комментаторов (например, Hister, латинское название Дуная, принятое за Гитлера, что сродни Пирею, принятому за человека...), к сожалению, по-прежнему остается – особенно в части имен собственных – множество более чём спорных толкований, таких как город Ашем, который вовсе не является Иерусалимом, о чём мы уже упоминали в связи с другой книгой, или Аннемарк (Annemarc), что скорее уж Дания, нежели Кармания, или, опять же, Арда и Зерфас, которые пытаются объяснить по отдельности, но которые в действительности суть Ареда-Церфат — выражение, чье значение в раввинистической географии Нострадамус, будучи евреем по происхождению, несомненно, знал; мы полагаем, что этих нескольких примеров достаточно, чтобы показать, что к такому глоссарию следует обращаться лишь с большой осторожностью... А завершается всё это довольно странным образом – своего рода «туристической» рекламой Салона и его окрестностей!

Герметическое сокровище (Trésor Hermétique), включающее Книгу изображений без слов (Mutus Liber), где представлены все операции герметической философии, переизданную с введением д-ра Марка Авена, и Символический трактат о Философском камне в 78 рисунках Жана Конрада Баркузена, впервые переизданный с заметкой Поля Сервана. (P. Derain, Лион). – Полное название, только что переписанное нами, достаточно ясно указывает на содержание этого тома, представленного как первый в «коллекции эзотерических альбомов»; речь идёт о двух трактатах, состоящих исключительно из изображений, без какого-либо сопроводительного текста. Мы можем лишь порекомендовать это переиздание всем любителям герметических символов, которые найдут для своей проницательности здесь богатую почву для упражнения .

А. Кокрен. Алхимия заново открытая и восстановленная (Alchemy Rediscovered and Restored). (Издательство Rider and Co., Лондон). – Название этого небольшого тома довольно претенциозно, но следует сказать, что его содержание этому вряд ли отвечает; автор, очевидно, из числа тех, кто, воспринимая алхимию сугубо «материально», попросту сводит её к разновидности особой химии или, если угодно, «гиперхимии». Первая часть представляет собой подобие краткого изложения истории алхимии, естественно, трактуемой в только что указанном нами смысле; две другие части, соответственно теоретическая и практическая, содержат «изложение того, как извлекается семя металлов и готовятся лечебные эликсиры в соответствии с практикой герметического Искусства и Алькагестом Философов», или, скажем так, в соответствии с тем представлением, которое о них составил автор. Самое интересное во всем этом, по крайней мере с практической точки зрения, которая только и может иметь реальную ценность в подобных случаях, – это несомненно медицинское применение; впрочем, его принцип прямо не указывается, но нетрудно догадаться, что в конечном счёте речь идёт о лечении болезней каждого органа лекарствами, добытыми из металла, имеющего то же астрологическое соответствие, что и данный орган; это и впрямь может дать ощутимые результаты, и очевидно, что подобное лечение, даже если его нельзя назвать собственно алхимическим, тем не менее заслуживает серьезной проверки.

Ананда Кумарасвами. Зачем экспонировать произведения искусства? (Why exhibit Works of Art ?). (Издательство Luzac and Co., Лондон). – В этом труде г-н Кумарасвами собрал различные исследования «о традиционном или нормальном взгляде на искусство», некоторые из которых уже известны нашим читателям. В первом из них, давшем название книге, автор прежде всего показывает бесполезность выставления в музеях произведений ныне живущих художников, что не может иметь иных причин, кроме удовлетворения их тщеславия или создания им своего рода бесплатной коммерческой «рекламы»; впрочем, любой предмет, каков бы он ни был, в норме должен создаваться для целей, не имеющих ничего общего с подобной выставкой. Когда речь идёт, напротив, о старинных или экзотических предметах, вопрос обстоит совершенно иначе, и тогда можно говорить об «образовательной» цели, но лишь при определённых условиях: прежде всего в этом отношении следует понять саму точку зрения тех, кто создавал эти произведения искусства, которые для них отнюдь не были, как для современников, предметами бесполезными и ценными лишь в силу «эстетической», то есть чисто сентиментальной, оценки. Согласно любой традиционной концепции (и здесь подчёркнуто цитируются свидетельства Платона), произведение искусства по-настоящему заслуживало этого названия лишь в том случае, если оно было способно одновременно удовлетворять потребности телесного и духовного порядка, то есть если оно было одновременно предметом обихода и «опорой для созерцания». В подобных случаях речь всегда по сути идёт о репрезентации невидимых и умопостигаемых форм, а вовсе не о подражании чувственным вещам, поскольку истинной моделью, по которой работает художник, является идея, созерцаемая им в самом себе; иными словами, реальное искусство существует лишь постольку, поскольку оно несет символический смысл, и в этом отношении искусство является своего рода антитезой тому, что современники понимают под «визуальным воспитанием». С другой стороны, публику следовало бы естественным образом подвести к вопросу, почему предметы качества, сопоставимого с тем, что она видит в музеях, сегодня больше не встречаются в повседневном обиходе, и таким образом заставить осознать тот глубокий упадок, который подразумевает нынешнее положение вещей с его полным отрывом промышленного производства, лишённого чего бы то ни было художественного, от искусства, утратившего всякую реальную связь с жизнью. Наконец, для понимания произведений искусства принципиально важно не интерпретировать их в терминах современной западной психологии и, в частности, полностью отбросить «эстетическую» точку зрения со всем, что она в себя включает, равно как и идею лишённого смысла «украшения», или же идею предполагаемого «вдохновения», исходящего от внешних объектов, что, впрочем, является лишь грубой ошибкой, весьма характерной для современной путаницы в понятиях; роль музея должна заключаться не в том, чтобы развлекать публику или льстить её вкусам, а в том, чтобы пробуждать её способности к пониманию и показывать ей, в чем реально состоит истина и красота произведения искусства. – Вторая глава, The Christian and Oriental or True Philosophy of Art («Христианская и восточная, или истинная философия искусства»), третья, Is Art Superstition or a Way of Life ? («Является ли искусство суеверием или образом жизни?») и четвертая, What is the Use of Art anyway ? («Зачем нужны произведения искусства?») были ранее опубликованы отдельными брошюрами, на которые мы в свое время давали отзывы (см. номера за апрель и июль 1937 г., за ноябрь и декабрь 1937 г. и за январь 1940 г.). Ко второму из этих трёх исследований была добавлена заметка в ответ критику с упрёком автора в том, что он ратует за «возврат к прошлому положению вещей», к эпохе Средневековья, тогда как в действительности речь шла о «возврате к первопринципам» — как будто эти принципы могли зависеть от эпохи и как будто их истина не была по сути своей вневременной! – В Beauty and Truth («Красота и Истина»), которой предпослан в качестве эпиграфа цитата из св. Фомы Аквинского: «Ex divina pulchritudine esse omnium derivatur», связь красоты с познавательной способностью, а следовательно, с мудростью и истиной, объясняется с опорой главным образом на учения христианского Средневековья; и это применяется как к письменным трудам, так и к архитектурным памятникам той эпохи, поскольку те же самые принципы в равной мере действенны для всех форм традиционного искусства. – О работе The Nature of Mediaeval Art («Природа средневекового искусства») мы уже говорили при её публикации в виде статьи (см. номер за май 1940 г.). – Работа The Traditional Conception of Ideal Portraiture («Традиционная концепция идеального портрета») излагает прежде всего различие, проводимое в индийских (индусских и буддийских) текстах между внешним обликом человека, с его индивидуальными особенностями, и внутренним образом человека, незримым для телесного ока, но доступным оку созерцания; эта последняя и является собственно тем «типом», который соответствует духовной сущности существа, и именно к этой концепции относятся все иератические изображения, в которых физическое сходство совершенно не принимается в расчет, до такой степени, что зачастую подобные «портреты» едва отличимы от божественных образов. Затем рассматриваются западные тексты, проводящие то же фундаментальное различие, начиная от герметических книг и неоплатоников и вплоть до Экхарта; в этой связи г-н Кумарасвами весьма справедливо отмечает, что хорошо известный евангельский текст: «Видевший Меня видел Отца» (Ин. 14:9), очевидно, не может пониматься в смысле человеческой внешности, телесно зримой, и, следовательно, также подразумевает это самое различие. Христианское искусство Средних веков также являет собой иератические фигуры, вполне сопоставимые с фигурами Индии и в равной мере очищенные от индивидуальных черт; но «натуралистическая» и «гуманистическая» тенденция, нацеленная исключительно на воспроизведение физического сходства человека, начинает проявляться уже с конца XIII века (который, как мы уже объясняли по различным поводам, является также концом подлинного Средневековья), и её постепенное усиление связано со всем комплексом современного вырождения. – Далее следует The Nature of «Folklore» and «Popular Art» («Природа "фольклора" и "народного искусства"»), представляющая собой английский текст статьи, появившейся у нас (номер за июнь 1937 г.). – Наконец, книга завершается заметкой под названием Beauty of Mathematics («Красота математики») по поводу труда профессора Г. Х. Харди, A Mathematician’s Apology; последний, похоже, знакомый лишь с современными и «эстетическими» концепциями искусства, по этой причине ставит красоту математики выше красоты искусства; однако г-н Кумарасвами показывает, что если бы тот был знаком с традиционными концепциями, то увидел бы, что в реальности и в том и в другом случае речь идёт об одной и той же «умопостигаемой» красоте.

Карло Кереньи. Древняя религия в её основных чертах (La Religione antica nelle sue linee fondamentali). Перевод Делио Кантимори. (Издательство Nicola Zanichelli, Болонья). – Эта книга, несомненно, весьма далека от того, чтобы быть написанной с традиционной точки зрения, но она содержит некоторые идеи, которые нам было бы небезынтересно рассмотреть подробнее; и прежде всего следует сказать, что автор совершенно прав, настаивая на ошибке, слишком часто совершаемой теми, кто, зная лишь одну форму цивилизации и не осознавая её ограничений, пытается повсеместно применять концепции, применимые только к их собственной среде. Возникает лишь вопрос, всегда ли сам он полностью свободен от этого недостатка: так, например, разве не является чисто современной западной точкой зрения сведение «религии» (то есть, в сущности, традиции) лишь к одному из элементов цивилизации среди прочих, даже если добавить, что является весьма недостаточной поправкой, что именно этот «элемент» некоторым образом пронизывает всю цивилизацию целиком? Как бы то ни было, его критика совершенно справедлива сама по себе, и в особенности по отношению к определённой «психологии религии»; однако в этом направлении следовало бы пойти гораздо дальше, чем делает он, и заявить, что рассмотрение религии как явления психологии всегда будет просто иллюзией; то, что она имеет, помимо многих других, эффекты психологического порядка, неоспоримо, но эти эффекты никоим образом не составляют саму религию. Она не является «системой психических реальностей»; даже если признать, что они не просто «субъективные» иллюзии, поскольку им соответствуют экстра-психические реальности «в области духа или в области природы», принимать их здесь за отправную точку всё равно означает переворачивать истинные отношения с ног на голову; и здесь мы вновь обнаруживаем тот самый «гуманистический» постулат, который является фундаментальной ошибкой, свойственной всем «историкам религий». Другая, не менее серьёзная ошибка, такова: тот факт, что «древняя религия» (под чем здесь следует понимать исключительно религию греков и римлян) «хорошо известна как религия природы», то есть что её привыкли рассматривать в таком качестве, отнюдь не означает, что это утверждение истинно; даже если под этим не подразумевают «почитание непонятых природных явлений», а хотят лишь сказать, что её горизонт был исключительно ограничен «космосом», это ничего не меняет, поскольку сама по себе идея о существовании или возможности существования «естественных религий» в корне ложна и находится в прямом противоречии с истинным понятием того, что обладает подлинно традиционным характером, хотя, напротив, и находится в полном согласии со всеми антитрадиционными предрассудками современной ментальности. Впрочем, автор, сам того не замечая, впадает в весьма показательное противоречие; он признаёт, что во всём том, что он считает «религиозным», всегда присутствует некое «духовное содержание», но он не понимает, что именно духовное как таковое принадлежит к порядку реальности, находящемуся за пределами «космоса» (хотя мы уже видели, как он проводит различие, малопонятное в этих условиях, между «областью духа и областью природы»; и почему нужно предполагать, как он делает это по крайней мере имплицитно, что «сверхъестественное» заслуживает этого названия лишь тогда, когда понимается исключительно в специфически христианском ключе?). – Ещё один важный пункт касается концепции праздников: очень верно, что существуют моменты времени, обладающие особым «качеством», как в космическом, так и в человеческом порядке одновременно; но когда говорят, что между этими моментами и остальной частью существования происходит некий «сдвиг плана» и имеется прерывность, это подразумевает различие между «сакральным» и «профанным», которое, будучи весьма далеким от того, чтобы считаться «первобытным», соответствует лишь определённой стадии вырождения; в интегрально традиционной цивилизации, где всё носит «сакральный» характер, здесь может существовать лишь простая разница в степени. Действительно верно и интересно замечание о том, что всякий праздник включает в себя компонент «игры», которая, впрочем, является своего рода соучастием в «свободной игре богов», какой она была «в начале»; но следовало бы добавить, что сама игра, понимаемая в её истинном смысле (который вопреки тому, что думает автор, вовсе не является тем профанным смыслом, придаваемым ей современными людьми), изначально носит сущностно ритуальный характер; и только это позволяет объяснить, что она не только не исключает «серьёзности», но, напротив, даже с необходимостью подразумевает её так же, как и любые другие виды ритуалов (ср. по этому поводу статьи г-на Кумарасвами, о которых мы говорили выше). – Мы не будем вдаваться в детали филологических дискуссий, направленных на определение черт так называемого «греческого и римского религиозного стиля»; скажем лишь, что для возможности реального определения первоначального смысла некоторых терминов без сведения его к самым внешним аспектам, потребовались бы иные познания, нежели познания профанных лингвистов... Рассуждения о θεωρία, призванные охарактеризовать греческую установку как «религию видения», не лишены интереса; но, по правде говоря, мы не видим ничего специфически греческого в том факте, чтобы приравнивать познание к «видению», или в том, чтобы рассматривать чувственный мир как совокупность символов, сквозь которые можно воспринимать иной порядок реальности (но почему он не должен никогда выходить за пределы «космоса»?); всё это (а также символизм «божественного взгляда»), в итоге, обнаруживается во всех традициях, и, вдобавок, утверждение о связи между телесным и духовным может показаться необычным только современным людям. С другой стороны, когда римскую religio определяют через наблюдение за «миром знаков», который хотят отличить от «мира символов» тем, что эти знаки, вместо того чтобы обладать вневременным характером и чисто познавательной ценностью, имеют якобы лишь сугубо практическое и, в некотором роде, «прорицательное» значение, мы задаемся вопросом, не является ли подобная концепция слишком узкой, и нет ли чего-то несколько искусственного в том, чтобы говорить в этом отношении о «слышании», которое противопоставлялось бы «видению». Фактически, оба символизма (видения и слышания) в равной мере принадлежат универсальной традиции, и, хотя тот или иной народ, несомненно, мог развить один из них предпочтительнее другого, они настолько далеки от взаимоисключения, что иногда оказываются тесно связанными (так, Риши, строго говоря, являются «видящими», однако при этом они «услышали» Веду); и точно так же, если верно, что греки придавали большее значение пространственным представлениям, а римляне — временным, это в любом случае может быть лишь вопросом пропорции, и следует остерегаться излишней «схематизации». – Далее автор исследует культ, рассматриваемый как выражение отношений человека с Божеством; он признает ограниченность (возможно, следовало бы скорее сказать — полную атрофию) некоторых способностей у людей современности, которые именно по этой причине принимают за простой вопрос «веры» (в обыденном смысле верования) то, что для древних было истинным «опытом» (и, добавим мы, опытом совершенно иным, нежели «психологический»). В рассуждениях о таких вещах, как «божественное присутствие», «реальность золотого века», противопоставление «божественного духа» (идентичного νοῦς) и «титанического духа», есть весьма заслуживающие внимания взгляды, выводы из которых, однако, остаются, к сожалению, довольно расплывчатыми и, мы бы охотно сказали, скорее «литературными», чем по-настоящему «техническими». Что касается римлян, то весьма блеклая роль мифа, по крайней мере до греческого влияния, особенно подчеркивает «культовую» сторону; и в этой связи можно было бы многое сказать о понятии действия, совершенного согласно rite (ср. санскритское ṛta), которое весьма далеко от сведения, как некоторые полагали, к концепции исключительно «юридической» (наоборот, сама эта концепция является, скорее, своего рода вырождением этого же понятия); но здесь вновь ощущается нехватка прямого и действенного знания ритуалов (мы не имеем в виду, конечно, римские или греческие ритуалы в частности, поскольку они принадлежат исчезнувшим традиционным формам, но просто ритуалы как таковые). С другой стороны, жизнь Flamen Dialis, описываемая в деталях, является примечательным примером жизни, оставшейся целиком традиционной в среде, которая уже в значительной степени стала профанной; именно этот контраст создает кажущуюся странность, и всё же, хотя это, очевидно, ускользает от автора, именно такой тип бытия, где всё имеет символическую ценность, и должен считаться по-настоящему нормальным. Мы не можем бесконечно продолжать эти замечания и, хотя, несомненно, стоило бы указать ещё и на другие пункты, ограничимся добавлением, что приложение, содержащее рассуждения о не-бытии, сильно вдохновленные определёнными современными философскими теориями, едва ли, на наш взгляд, способно (несмотря на претензию) прояснить идеи древних о смерти, которые были, безусловно, гораздо менее «упрощенными», чем у современных людей; но как втолковать этим последним, что то, что не воспринимается телесными чувствами, тем не менее может быть объектом совершенно реального познания, не имеющего абсолютно ничего общего с простыми «психологическими» фантазиями?

П. В. Пиобб. Судьба Европы согласно знаменитому Пророчеству о папах святого Малахии, сопровождаемому Пророчеством Орваля и самыми последними указаниями Нострадамуса. Издательство Éditions Dangles, Париж. – Различные предсказания, обычно ошибочно называемые «пророчествами», как известно, с некоторого времени весьма в моде, и они дали повод к появлению множества книг, авторы которых пытаются более или менее изобретательно их комментировать и интерпретировать; эта книга, большая часть которой посвящена «пророчеству святого Малахии», вышла в свет по довольно странному (если не преднамеренному) совпадению почти точно в момент смерти папы Пия XI. Автор прежде всего обсуждает приписывание этого «пророчества» святому Малахии и приходит к выводу, что в действительности это лишь псевдоним, что на самом деле весьма вероятно; но одна из приводимых им причин по меньшей мере странна: он обнаружил ересь в том факте, что последний папа обозначен как Petrus Romanus; во-первых, этот девиз может быть чисто символическим или эмблематическим, как и прочие, и он вовсе не обязательно означает, что этот папа в буквальном смысле примет имя Пётр, но скорее намекает на аналогию между концом цикла и его началом; во-вторых, если и принято, что ни один папа не должен принимать это имя, то это всего лишь обычай, который, что бы он ни говорил, несомненно, не имеет ничего общего с «догматом»! Теперь, что касается того, что на выбор «псевдонима» могло повлиять сближение между именем святого Малахии, архиепископа Армы и друга святого Бернара, и именем пророка Малахии, то это вполне правдоподобно; что этот псевдоним является коллективным, и что, таким образом, мы находимся «в присутствии некой ассоциации, которая пророчествовала», также не исключено, хотя на первый взгляд можно подумать, что подобная гипотеза скорее ещё больше усложнит вопрос, нежели облегчит его решение; но дальнейшее даст нам повод вернуться к этому пункту. Мы опустим рассуждения, призванные показать связи, впрочем, довольно очевидные, объединяющие историю папства с историей Европы в целом; но мы обратим внимание на следующее заявление: «пророчество» — это «забава» для публики, если только оно не является делом «пропаганды»; мы бы даже охотно сказали, что это может быть и тем, и другим одновременно, и именно поэтому «забава» подобного рода никогда не бывает безобидной. Автор, со своей стороны, похоже, делает отсюда вывод, что если некий «пророческий текст» носит серьёзный характер (и он полагает, что так обстоит дело с текстом, о котором идёт речь), то он не является в действительности «пророчеством», но тем, что сегодня называется, впрочем, на очень скверном французском, «директивой»; но тогда, как он сам и спрашивает, «это директива для кого или для чего?». Что возвращает нас к вопросу о фабрикации так называемого пророчества; и на этот счёт легче всего констатировать то, что те, кто говорил о нём первыми, ближе к концу XVI века, говорили неправду и ссылались на несуществующие более ранние источники, что, по-видимому, ясно указывает на их желание нечто скрыть; но следует ли из этого делать вывод, как поступали некоторые, что текст был «сфабрикован» исключительно «для нужд дела» по случаю Конклава 1590 года? Автор не расположен довольствоваться столь «упрощённым» решением, и, возможно, он не так уж неправ, поскольку это, во всяком случае, не объяснило бы зачастую поразительную точность девизов, относящихся к папам, следовавшим после этой даты; но он полагает, что «манера», используемая «пророком», предназначена для того, чтобы провоцировать дискуссии и реакции в публике так, чтобы получить от этого заранее желаемый результат, и что, таким образом, «на каждой стадии пророчества существует определённая частная цель, производная от цели общей», и которая всегда заключается в содействии некоторым «интересам», каковые, кстати, он заботливо уточняет, отнюдь не являются «денежными интересами»; следовательно, мнимый «пророк» в конечном итоге оказывается лишь инструментом некоей особой «политики». Вот по какой причине «пророчество не может быть составлено открытым текстом», но, чтобы «всегда оставлять место сомнению», должно быть составлено «с применением криптографического метода», ибо «криптография обладает тем великим преимуществом, что истинный смысл предсказаний способны понимать лишь те, кто владеет их ключом»; следует ли из этого заключить, что упомянутые «предсказания» в сущности являются лишь своего рода «паролем», предназначенным для них? Нам кажется, что здесь можно было бы выдвинуть одно возражение: всегда может случиться так, что какая-никакая «криптография» будет расшифрована кем-то иным, нежели те, кому был доверен «ключ»: что же произойдет тогда, если этот человек вовсе не разделяет «интересы», которым должно служить «пророчество», и достаточно ли в самом деле сказать, что, «если он захочет рассказать всё, что ему известно, он рискует спровоцировать катастрофу, первой жертвой которой станет он сам»? Как бы то ни было, скажем прямо сейчас по этому поводу, что, читая предыдущие труды г-на Пиобба, у нас уже складывалось впечатление, что он придаёт «криптографии» чрезмерно большое значение, вплоть до того, что желает сводить всё к вопросам подобного порядка; мы, конечно, не оспариваем того, что они существуют (!) но всё же это лишь «незначительная сторона» вещей, и, замечая только это (равно как и видя повсюду лишь «игру слов», следуя другой, весьма близкой к этой тенденции, относящейся к отклонившемуся «герметизму», примеров которого мы могли бы привести немало), легко впасть в некий «натурализм» довольно-таки тревожного свойства... Мы не будем заострять внимание на дальнейшем: то, что «папы не являются выгодоприобретателями пророчества, которое их касается», мы ещё охотно допускаем; но если приходится ограничиться констатацией того, что «чем дальше мы продвигаемся, тем гуще тьма», так что в конце концов мы приходим к «абсолютному мраку», к чему вообще брать на себя труд столько об этом писать? Что касается доказательств того, что «текст, приписываемый святому Малахии, является криптографическим», доказательств, которые основываются главным образом на числе девизов и на основных разделениях, какие можно в нем установить, мы не станем выяснять, до какой степени они убедительны, ибо на эту тему можно было бы спорить почти до бесконечности; мы лишь (и в дальнейшем станет ясно, почему) обратим внимание на предположение, что всё это могло бы иметь какое-то отношение к уничтожению Ордена Храма, а также на особое значение, которое придается в этом числу 33: из 112 девизов первые 100 распределялись бы как 34 + 2 × 33, совершенно так же, как и песни Божественной Комедии Данте (но почему не отметить это по меньшей мере любопытное сближение, особенно в связи с намеком на Орден Храма?), тогда как последние 12 образовывали бы некую самостоятельную серию, соответствующую зодиаку. К этому последнему пункту мы добавим, что способ, которым устанавливаются здесь зодиакальные соответствия, не кажется нам защищенным от любых возражений, поскольку по крайней мере четыре последних девиза предлагают довольно ясно нечто иное, совершенно отличное от этого, особенно если вспомнить, что именно знак Весов, очевидно, должен быть знаком «суда». Затем следует детальное объяснение девизов, чисто исторический труд, о котором мы ничего не скажем, равно как и о прогнозах, к которым дают повод последние из них, и которые, несомненно, стоят... того, что могут стоить все прогнозы такого рода; во всяком случае, «мучительная дилемма», сформулированная таким образом: «конец света или конец некоего мира?» безусловно, не имеет никаких оснований быть проблемой для того, кто обладает малейшим знанием «циклических законов», ибо они прямо предоставляют адекватный ответ. Нас больше интересует последняя часть книги, посвящённая сопоставлениям с указаниями иных текстов; сначала «пророчество Орваля», относительно которого автор, впрочем, признаётся в своих сомнениях, ибо оно кажется ему лишь более или менее искусной «имитацией» подлинных «криптографических пророчеств»; затем Нострадамус, и именно здесь вопрос, как мы увидим, заслуживают более детального рассмотрения. Известно, что г-н Пиобб уже несколько лет опубликовал назад труд под названием «Тайна Нострадамуса» (Le Secret de Nostradamus); можно было бы задаться вопросом, намеревался ли он теперь написать к нему продолжение или же, скорее, хотел от него отречься, до такой степени странно то, как он о нём говорит; и не именно потому, что содержавшиеся в нём предсказания до сих пор почти не сбылись, ибо ясно, что в этом отношении всегда можно довольно легко найти какие-нибудь более или менее веские оправдания, да и к тому же это, в конце концов, дело довольно второстепенное; но он сам обличает некоторое число «ошибок», которые он якобы ввёл туда намеренно, что, откровенно говоря, не производит серьёзного впечатления, ибо, в конце концов, если кто-то полагает, что имеет веские причины не говорить правду, у него всегда остаётся возможность хранить молчание; если он действительно хотел таким образом стать «сообщником пророка» и если он в этом «подчинился предписанию», как он утверждает, мы были бы вправе приписать ему весьма тёмные мотивы, и, со своей стороны, мы предпочли бы думать, что он клевещет на самого себя и что эти мысли пришли ему в голову лишь задним числом, тем более что, вообще говоря, когда у кого-то действительно есть замыслы подобного рода, он скорее старается не давать повода о них догадываться... Впрочем, всё это не мешает ему заверять, что «директивы, которым он следовал, были верными»; и всё же он признает, что в 1927 году он не знал многих вещей, которые открыл с тех пор и которые, если они точны, способны полностью изменить весь вопрос; речь идёт о «трёх откровениях», которые стоит привести дословно: во-первых, «Нострадамус не написал ни единого слова из своих пророчеств»; во-вторых, «он был совершенно неспособен знать, о чём шла речь в книге, носящей его подпись»; наконец, «эта книга, самое аутентичное и самое полное издание которой носит дату 1668 года, была напечатана ещё при жизни Нострадамуса, то есть до 1566 года». Похоже, что это издание является «сфабрикованным», что, без сомнения, не является невозможным a priori; даже если бы, как утверждает автор, упомянутая в нём типография в действительности не существовала, в прежние времена и вплоть до конца XVIII века это было не таким уж исключительным явлением, как можно было бы подумать; но на самом деле это совсем не так, и не только эта типография весьма успешно существовала, но из неё вышли и другие известные книги, в частности, в 1646 году Absconditorum Clavis Гийома Постеля (в чём смогут убедиться те, кто обладает изданием Bibliothèque Rosicrucienne), а с 1667 по 1670 год, то есть примерно в то же время, к которому относится издание Нострадамуса, появилось несколько трудов о. Афанасия Кирхера. Предполагаемая фальсификация даты поднимает, впрочем, весьма затруднительные вопросы: если бы это издание действительно датировалось не 1668 годом, а вышло более чем на век раньше, как получилось бы, что на его фронтисписе изображены не смерть Людовика XVI и разрушение Парижа, как некоторые вообразили совершенно безосновательно, а, гораздо проще, смерть Карла I и лондонский пожар? Мы, разумеется, не берёмся решать эту проблему, ибо, скорее, г-ну Пиоббу надлежало бы дать объяснение по этому поводу, если бы он счёл это уместным: но немного удивительно, что он, похоже, не подумал об этом затруднении. И это ещё не всё: мало того, что об этом издании в его полном заглавии сказано, что оно «пересмотрено и исправлено согласно первым изданиям, отпечатанным в Авиньоне в 1556 году и в Лионе в 1558 году и иным», что ясно указывает на то, что оно является более поздним по отношению к ним, и позволяет задаться вопросом, почему его объявляют «наиболее аутентичным», поскольку в точности неизвестно, чего могут стоить внесённые в него исправления; но оно также содержит жизнеописание Нострадамуса, где прямо упоминается о его смерти, наступившей «2 июля 1566 года, незадолго до восхода солнца», что уж точно вряд ли согласуется с утверждением, будто оно было «напечатано ещё при его жизни»! Как бы там ни было со всем этим, относительно чего любой читатель, хоть сколько-нибудь требовательный с точки зрения исторической точности, несомненно, имел бы право потребовать от автора более подробных разъяснений, то, что следует далее, во многих отношениях напоминает некоторые «откровения» о Шекспире, о которых мы в свое время говорили, и это не только потому, что в обоих случаях речь идёт об изданиях, имеющих «криптографический» характер, но также по причине гораздо более точных сходств, касающихся самой природы содержания; и именно здесь мы видим, как вновь появляется «пророчествующая ассоциация». Г-н Пиобб напускает на эту тему много туману (притом типично «западным» способом), но мы, со своей стороны, очевидно, не имеем никаких причин подражать ему в этом: так, он указывает на две заглавные буквы, которые находятся на странице 126, но не говорит, какие именно; а между тем эти две буквы суть M и F; если рассматривать их «снизу вверх», как он к тому призывает, а затем принять во внимание замечание, что «в 1668 году, если верить обычной истории, эти странные буквы не должны были бы иметь никакого смысла», а также то, что в адресе типографии значится: «Жан, сын Жана, и Вдова», без особого труда можно догадаться, что он интерпретирует эти инициалы как означающие «Франкмасонство»; разве не было наше сближение с шекспировской «криптографией» оправданным? Далее есть и другие инициалы которые он приводит уже не объясняя; они не фигурируют в самом печатном тексте, но он получил их, переведя некоторый стих на латынь: «F. M. B. — M. T.»; это, несомненно, может означать множество разных вещей, но среди прочего, если угодно, — Frater Molay Burgundus, Magister Templi. Если допустить такую интерпретацию, остальное в этой истории немного проясняется: например, по поводу «символических дат» говорится, что дата 14 марта 1547 года в «Письме к Генриху II» скрывает «другое 14 марта»; к сожалению, не является ли упомянутое «14 марта» в действительности 11-м марта? Это, если только здесь опять не идёт речь о «намеренной ошибке», могло бы бросить некоторую тень сомнения на основательность «конструкции» г-на Пиобба; но, принимая её такой, какая она есть, мы по крайней мере понимаем, что именно он хочет сказать, когда называет в качестве истинных авторов текста «подписавших документ, предшествующий Нострадамусу на несколько столетий», тщательно, впрочем, остерегаясь дать хотя бы малейшее указание, которое позволило бы проверить существование и подлинность названного «документа». Продолжение относительно более простое: преемники упомянутых персонажей якобы передали «готовый» текст Нострадамусу, без сомнения, после того, как перевели его, ибо следует полагать, что оригинал должен был быть на латыни, и, с другой стороны, перевод должен был сделать не сам Нострадамус, ибо утверждается (хотя и не совсем понятно, почему), что он «был неспособен даже знать, к чему относится этот текст», который ему было поручено опубликовать; в этих условиях следовало бы даже предположить, что издание с его «криптографическими» особенностями было бы полностью подготовлено без его участия, и что, в сущности, вся его роль свелась бы к тому, чтобы поставить на нем своё имя или позволить его поставить, которое, впрочем, по мнению г-на Пиобба, даже не было бы настоящим именем, а являлось бы опять-таки лишь «псевдонимом». Остановимся на этом, ибо соображения, которые мы оставили в стороне, не принесли бы нам больших разъяснений; можно задаться вопросом, прав ли г-н Пиобб фактически и, так сказать, «исторически», но также (и, возможно, прежде всего) к чему он подводит всем этим; почему во всем этом должно быть так много вещей, заставляющих вспомнить о некоей весьма подозрительной «подоплеке», на которую мы уже ссылались в других случаях и которая как раз имеет весьма тесные связи с целым рядом историй о так называемых «пророчествах»? Мы не намерены далее углубляться в этот вопрос; но во всяком случае, если г-н Пиобб полагает, что «социальная тайна» (ибо по сути речь шла бы именно об этом) есть «нечто гораздо более важное, чем обычные эзотерические истины», под которыми он, похоже, имеет в виду истины доктринального порядка, мы позволим себе быть совершенно не согласными с ним по этому пункту, поскольку «тайна» может быть действительно достойна какого бы то ни было интереса лишь в связи с доктринальными принципами и в качестве их применения в частной области; и пусть соблаговолят также поразмыслить, дабы восстановить все вещи в их истинной перспективе, о том, чего вообще может стоить «тайна», подобная рассматриваемой здесь, сама по себе и в отрыве от всякого рассмотрения более глубокого порядка, будучи рассмотренной за пределами европейского мира…

П. Рошетайе. Пророчества Нострадамуса: Ключ к Центуриям и его применение к истории Третьей Республики (Prophéties de Nostradamus : Clef des Centuries, son application à l’histoire de la Troisième République), Издательство Éditions Adyar, Париж. – Эта книга посвящена тому же вопросу что и предыдущая, но в целом она менее загадочна; к тому же, для создания своего «ключа» её автор в значительной степени вдохновлялся книгой Секрет Нострадамуса г-на Пьобба; впрочем, мы не думаем, что последний был бы склонен признать, по крайней мере в настоящее время, что «всё произведение основано на движении планет», поскольку он, напротив, намекает, что даже там, где планеты кажутся прямо упомянутыми, речь, в действительности, совсем об ином. С другой стороны, что нас неизменно поражает в подобного рода интерпретациях, так это совершенно непропорциональное значение, которое в них придается современным событиям и персонажам, которые через несколько столетий, несомненно, покажутся весьма незначительными; и мы не можем не задаться вопросом: если посмотреть на них с некоторого расстояния в будущем, неужели они действительно будут занимать в истории больше места, чем займут те, кого история будет рассматривать с аналогичной удалённостью в прошлом... С другой точки зрения, в объяснении определенных слов также встречаются довольно очевидные недоразумения, а объяснение многих других кажется, скорее, надуманным, если не сказать чисто фантазийным; но, несомненно, было бы мало пользы вдаваться здесь во все эти подробности; мы помним, что уже давали некоторые вполне достаточные примеры по этому поводу, когда говорили о другой работе по Посланию к Генриху II Нострадамуса. Что касается «графиков», составленных для различных дат, называемых автором «чувствительными точками» (который, впрочем, благоразумно воздержался от указания какого-либо значения для тех, что относятся к далекому будущему), несомненно, потребуется большая доля доброй воли, чтобы разглядеть в них, например, «ручной пулемет» или же серп и молот, какими бы схематичными мы ни пожелали их считать! Г-н Пьобб, несомненно, отнёс бы всё это к категории «забав для публики», в чём мы не могли бы не согласиться с ним, и именно о подобных вещах он, должно быть, думал, говоря, что он «позволил мечтать о Нострадамусе». Возможно, несколько более тревожно то, что мы видим здесь новое появление «Великого Монарха» (по-прежнему понимаемого буквально как грядущего «короля Франции», что, впрочем, некоторые отрывки из Центурий вряд ли подтвердят, и к чему сам г-н Пьобб, должны мы сказать, похоже, относится весьма иронично), с намёками на «Великую Пирамиду» и её слишком знаменитую «тайну», а также то, что автор заявляет о том, что он был «оккультно уполномочен (?) опубликовать результаты своих исследований»; хотел ли он тем самым сказать, что и он тоже «подчинился предписанию»; впрочем, по-видимому, с опозданием в добрый десяток лет по сравнению с г-ном Пьоббом, который считает, что «предписание», действительное для 1927 года, уже не действительно для 1939-го? На наш взгляд, воображение, если не сказать «внушение», играет в подобных историях главную роль; и чтобы точнее показать, что об этом следует думать, нам будет достаточно добавить одно очень простое замечание, выбрав предпочтительно в качестве примера, по причинам, которые легко понять, факт, относящийся к персонажу, уже почившему к моменту издания книги: если знать о яростно антитрадиционной позиции, и в особенности антиисламской, которую занимал «г-н Ататюрк» (позиция, доведшая его до отказа от имени Мустафа), по меньшей мере забавно видеть, как ему приписывают замысел возглавить так называемое «панисламское движение»; действительно ли кто-то, кто не в состоянии лучше разглядеть происходящее даже в настоящем, хорошо подготовлен к тому, чтобы формулировать предсказания на будущее, пользуясь лишь текстом столь туманным и полным «ловушек» всевозможного рода, как текст «Великого Посвященного, каковым был Нострадамус»? «Великого Посвященного», по крайней мере, со слов г-на Рошетайе; и, однако, если верить г-ну Пьоббу, в этом деле было более одного «Великого Посвященного», но вот как раз «именуемый Нострадамус» таковым не был; безусловно, комментаторам, прежде чем «публиковать результаты своих исследований», пусть даже и с «оккультного разрешения», следовало бы начать с того, чтобы немного договориться друг с другом!

Эм. Рюир. Крушение Европы согласно пророчествам Нострадамуса (L’écroulement de l’Europe d’après les prophéties de Nostradamus). (Издстельство Éditions Médicis, Париж). – Здесь опять рассматриваются всё те же вопросы, но с несколько иной точки зрения, поскольку автор более скромен и не претендует на обладание каким-либо особым «ключом», а в своем заключении он весьма справедливо критикует некоторые утверждения г-на Пьобба. Со своей стороны, он намеревается ограничиться интерпретацией, «основанной на астрологии», что, возможно, также не является совершенно надежным методом, хотя и по другим причинам, и что, к тому же, не слишком хорошо согласуется с его довольно удивительным утверждением о «божественном вдохновении» Нострадамуса, чьи писания он ставит в один ряд с Апокалипсисом! Следует добавить, что он проникнут сильным антивосточным предрассудком: он говорит о «мусульманском Антихристе», что по-настоящему чудовищно и совершенно непостижимо для того, кто имеет хоть малейшее представление о сказанном об Антихристе в исламской Традиции; автор говорит будто тот станет первым из целой череды следующих один за другим «Антихристов», все из которых – «азиаты», которые возглавят вторжения, предвиденные им в последней четверти XX-го века... Все это довольно малоинтересно, по крайней мере для нас, так же как и всё то, что касается неизбежного «Великого французского монарха», и даже предсказание, рассчитанное на несколько более отдалённый срок, о неком «Перемещении Земли» (?), должным предшествовать апокалиптическому «тысячелетнему царству». Мы хотим обратить внимание лишь на следующее: чтобы попытаться определить точные даты, г-н Рюир рассматривает разделения некоего циклического периода, который он называет «адамической эрой», и который, в сущности, представляет собой длительность нынешнего человечества, которому он, впрочем, отводит весьма узкие пределы в прошлом. За отправную точку он берет две так называемые хронологии, данные Нострадамусом в его Послании к Генриху II, причём совершенно различные между собой, что уже ясно показывает, что их не следует воспринимать буквально (не говоря уже о том, что вторая помещает Соломона всего лишь за 490 лет до Иисуса Христа, что является очевидной исторической невозможностью); в этом автор прав, и, к тому же, совершенно ясно, что в действительности, по крайней мере для всего того, что предшествует Моисею, не существует никакой библейской хронологии в обычном и буквальном смысле этого слова. Поэтому нет сомнений, что Нострадамус хотел скрыть в этом данные, которые представляющие что-то совершенно иное, нежели то, о чём они видимо говорят (что так же и настолько же применимо и к другим так называемым хронологиям, как, например, к хронологии из Трактата о вторичных причинах Тритемия); но гораздо более сомнительно то, что более или менее хитроумные вычисления, которым предался г-н Рюир, в самом деле позволили ему открыть упомянутые данные. В любом случае, и именно к этому мы хотели подойти в связи с данным примером, форма изложения традиционных наук на Западе, по-видимому, почти всегда была окружена, намеренно или нет, почти непроницаемой завесой неясности; правда, в восточных традициях реальная продолжительность циклических периодов также в той или иной степени скрывается, но, по крайней мере, их числовые пропорции, которые только и имеют сущностное значение, указаны весьма чётко; здесь же, напротив, кажется, что из этих серий фиктивных дат никакой пропорции вообще не выводится. Без сомнения, из этого следует заключить, что речь идёт о совершенно ином способе выражения; но, учитывая его несравненно более загадочный характер, будут ли все предпринимаемые попытки его расшифровать, даже если допустить, что они увенчаются успехом, в достаточной степени вознаграждены теми результатами, которые из этого можно было бы извлечь?

  1. А. Naasséniens – другое название гностической секты офитов, от еврейского слова nāḥāš, «змей» – прим. пер.⁠ 
  2. Б. Безусловно, буквы иврита нельзя назвать иероглифами в том значении, которое придаётся этому слову обычно сегодня, но, вероятно, здесь мы видим пример этимологического употребления слов Рене Геноном, а именно: слово иероглиф это ἱερός «священный» γλύφ «сечь, рассекать». Обычно этимологические составляющие этого слова переводят как «священный знак», что, безусловно, имеет смысл, но, понимая, что речь идёт о древнегреческом языке, не объясняющем самого себя, а значит относительно более позднем и вторичном, стоит пойти дальше. Слово γλύφ – однокоренное с английскими cleave «проникать, прорезать» и clever «умный». То есть, исходное значение второго слова подразумевает не «насечки» или просто визуальные знаки, а процесс проникновения и познания (что довольно близко к фундаментальному понятию интеллекта Генона). Надо всегда помнить, что в процессе упрощения языка с течение времени у слов остаются всё более близкие к «материальному» и «природному» значения, в противоположность более ранним и более абстрактным, т.е. смысл слов очень часто со временем сужается и становится всё более приземлённым – прим. пер.⁠ 

Поиск

Если вы хотите стать патроном, чтобы
перевод этого текста появился в корпусе раньше —
свяжитесь с редактором по почте
или через Telegram.

Предложить правку