Минский корпус Рене Генона

Глава 3 Сердце Иисусово и легенда о Святом Граале1

В своей статье «Древняя иконография Сердца Исусова»А г-н Шарбонно-Лассэ очень верно отмечает связь с тем, что можно было бы назвать «предысторией евхаристического Сердца Иисуса», легенды о Святом Граале, написанной в II веке, но гораздо более ранней по своему происхождению, так как, по сути, она является христианской адаптацией очень древних кельтских традиций. Мысль о таком сближении уже являлась нам в связи с ещё одной давней статьей, чрезвычайно интересной в свете исследуемого нами вопроса и озаглавленной «Человеческое сердце и понятие сердца божественного в религии древнего Египта»Б. Мы предлагаем отрывок из нее: «В иероглифах, то есть в, священном письме, где изображение той или иной вещи зачастую и представляет собой обозначающее его слово, сердце всегда изображалось определённом символом. Речь идёт о символе чаши. И разве сердце не есть воистину чаша, где вместе с кровью производится сама жизнь?» Именно эта чаша, рассматриваемая в качестве символа сердца и заменяющая его в египетской идеографии, тотчас же привела нас к мысли о Святом Граале, тем более что в последнем, помимо основного значения символа (впрочем, рассматриваемого одновременно с двух сторон, божественной и человеческой), мы видим также особую и гораздо более прямую связь с самим сердцем самого Христа.

Действительно, Святой Грааль есть чаша, которая содержит драгоценную кровь Христа и содержит её даже дважды, потому что вначале она была чашей Тайной вечери, а потом Иосиф Аримафейский собрал в неё кровь и воду, истекшие из открытой раны сбоку тела Искупителя, которая была ему нанесена в результате удара копья центуриона. Таким образом, эта чаша в некотором роде замещает Сердце Христа как вместилище его крови, она, так сказать, занимает его место и становится его символическим эквивалентом. И разве, не является ли при этом ещё более примечательным, что чаша когда-то в древности уже была эмблемой сердца? Впрочем, в том или ином виде чаша, как и само сердце, играет исключительно важную роль во многих древних традициях; и, несомненно, так же было и у кельтов, потому что именно от них явилось то, что составило само основание или, по крайней мере, канву легенды о Святом Граале. Достойно сожаления, что почти невозможно узнать, какова была форма этой традиции до христианства, впрочем, так обстоит дело со всеми кельтскими доктринами, для которых устное преподавание было единственным средством передачи. С другой стороны, имеется достаточное количество соответствий, что по крайней мере позволяет определиться со смыслом основополагающих символов, которые там фигурируют.

Но вернемся к легенде в той форме, в которой она дошла до нас. И то, что она сообщает о происхождении Грааля, в высшей степени достаточно достойно вниманияВ. Эта чаша будто бы была выточена ангелами из изумруда, выпавшего из чела свергнутого с небес Люцифера. Этот изумруд поразительно напоминает так называемую ūrṇā, налобную жемчужину, которая в индийской иконографии часто занимает место третьего глаза Шивы, символизируя то, что можно было бы назвать «чувством вечности». Это уподобление, на наш взгляд, является наиболее подходящим для полного прояснения символизма Грааля; а кроме того, здесь можно уловить ещё одну связь с сердцем, которое в индусской традиции, как и во многих других, но, возможно, ещё более явственно, есть центр интегрального существа, которому, следовательно, «чувство вечности» присуще непосредственно.

Затем говорится, что Грааль был доверен Адаму в земном раю, но что Адам, при своем грехопадении, также утратил его в свою очередь, так как не смог унести с собой при изгнании из Эдема; и это совершенно понятно в свете только что указанного смысла. Человек, отпавший по своей собственной вине от своего изначального центра, отныне оказывался заключенным в сферу времени; он более не в состоянии достичь той единственной точки, откуда все вещи могут быть созерцаемы в свете вечности. Земной рай и вправду был настоящим «центром мира», повсюду символически отождествляемым с божественным сердцем. И разве нельзя сказать, что Адам, пока он пребывал в Эдеме, действительно обитал в сердце Бога?

Последующее более загадочно. Сифу удалось проникнуть в земной рай и таким образом получить драгоценную чашу обратно, но Сиф – это одно из олицетворений Искупителя, тем более что даже само его имя выражает идеи устойчивости, стабильности и, в некотором роде, возвещает восстановление изначального порядка, разрушенного грехопадением. Следовательно, с тех пор произошла по крайней мере его частичная реставрация, в том смысле, что Сиф и те, кто после него владел Граалем, могли тем самым где-то на земле создать духовный центр, который был бы образом утраченного рая. Легенда, впрочем, ничего не сообщает ни о том, где и кем сохранялся Грааль до эры Христа, ни о том, как обеспечивалась передача, но факт того, что тут распознаются кельтские корни вероятно дает понять, что и друиды участвовали в этом и должны считаться одними из постоянных хранителей изначальной традиции. Во всяком случае, существование такого духовного центра – или даже нескольких подобных, будь то одновременно или последовательно во времени, – не может быть поставлено под сомнение, хотя их локализация остается предметом для размышлений. Во всяком случае, следует отметить, что везде и всегда помимо прочих наименований, такого рода центрам присваивалось также имя «сердца мира», и что относимые к ним описания во всех традициях основываются на идентичном символизме, который возможно проследить до самых точных деталей. И разве это не в достаточной мере показывает, что Грааль (или то, что им олицетворяется) ещё до христианства и даже во все времена было тесно связано с божественным сердцем и Эммануилом, то есть, хотим мы сказать, с проявлением, виртуальным или реальным, в зависимости от эпохи, но всегда присутствующего посреди земного человечества вечного Слова?

После смерти Христа, согласно легенде, Грааль был перенесен Иосифом Аримафейским и Никодимом в Великобританию; тогда начинает разворачиваться история Рыцарей Круглого Стола и их подвигов, рассматривать которые мы здесь не намереваемся. Круглый Стол должен был принять на себя Грааль, когда кто-либо из рыцарей, наконец, овладеет им и доставит его из Великобритании в Арморику; и сам по себе этот стол также, по-видимому, есть очень древний символ, один из тех, что ассоциировались с идеей духовных центров, на которые мы только что намекнули и структура которых характеризуется одной небезынтересной особенностью. Дело в том, что вокруг стола сидят 12 принципиальных персонажей, а это связывает его круглую форму с «зодиакальным циклом», который также в свою очередь является заслуживающим особого изучения символом. Следовательно, разве нельзя усмотреть в числе двенадцати Апостолов один из множества знаков, полного соответствия христианства изначальной традиции, которой в точности подошло бы название «предхристианство»? А с другой стороны в связи с Круглым Столом, мы отметили поразительные символические откровения Марии де Балле,2 где упоминается «круглый яшмовый стол, олицетворяющий Сердце Господа нашего», а также говорится о «саде, который есть Святые Дары в алтаре» и который, со своими «четырьмя источниками живой воды», таинственным образом отождествляется с Земным раем. Разве это не удивительное в своем роде и достаточно неожиданное подтверждение связей, о которых мы писали выше?

Естественно, эти сделанные наскоро заметки не могут претендовать на роль полного исследования столь малоизученного вопроса; здесь мы можем ограничиться только простой расстановкой указателей, и мы отдаем себе отчет в том, что здесь есть соображения, поначалу способные немного удивить тех, кто не освоился с древними традициями и с обычными для них способами символического выражения. Но мы разовьем и обоснуем эти соображения позже, в статьях, где намереваемся равным образом затронуть и другие не менее достойные интереса темыГ.

Пока же и в связи с легендой о Святом Граале упомянем о странной подробности, которой мы до сих пор не учитывали: вследствие словесных уподоблений, часто играющих в символизме немаловажную роль и имеющих к тому же обоснования более глубокие, нежели это представляется на первый взгляд, Грааль есть одновременно чаша (grasale) и книга (gradale или graduale). В некоторых вариантах оба смысла тесно сближаются, так как книга оказывается надписью, начертанной Христом или ангелом на самой Чаше. Мы не собираемся делать сейчас отсюда какие-либо заключения, хотя легко провести аналогии с «Книгой жизни» и с некоторыми элементами апокалиптического символизма.

Добавим также, что легенда ассоциирует с Граалем другие предметы и, в частности, копьё, которое в христианской адаптации суть копье сотника Лонгина; но что в высшей степени любопытно, так это предсуществование этого копья или некоторых из его эквивалентов как символа в некотором роде дополнительного к чаше в древних традициях. С другой стороны, у древних греков копье Ахилла считалось способным исцелять раны, которые оно наносило. Средневековая легенда теми же свойствами наделяет копье Страстей. А это напоминает нам ещё одно подобие того же рода: в мифе об Адонисе (чье имя, между прочим, значит «Господь», «Владыка»): когда героя насмерть поражает клык дикого кабана (замещающий здесь копье), его кровь, пролитая на землю, рождает цветок. А г-н Шарбонно-Лассэ в Regnabit3 (далее – Reg.) описывает «форму для гостий XII века, где можно видеть изображение капель крови Распятого Христа, падающих на землю и превращающихся в розы, и витраж XIII века в кафедральном соборе в Анже, где текущая ручьями божественная кровь также превращается в распускающиеся розы». Мы далее ещё вернемся к символизму цветов, который рассмотрим под несколько иным углом зрения. Но каково бы ни было множество значений, присущих почти всем символам, все они дополняют друг друга и приходят к совершенной гармонии, и само это множество, вовсе не будучи неудобством или недостатком, напротив, для тех, кто способен понимать его, является одним из преимуществ языка гораздо менее ограниченного, нежели обычная речь.

В заключение этих заметок мы укажем на несколько символов, которые, в различных традициях, иногда замещают символ чаши и которые, по сути, идентичны ему; тем самым мы не оставляем нашу тему, потому что и сам Грааль, как нетрудно заметить из всего сказанного выше, у истоков своих никогда не имел никакого иного значения, кроме того, которым повсеместно, обладает священный сосуд, и которое на Востоке имеет жертвенная чаша, содержащая ведийскую Сому (или маздеистскую Хаому), это потрясающее предначертание Евхаристии, к которому мы ещё вернемсяД. Сама же сома олицетворяет «напиток бессмертия» (амриту индусов, амброзию греков – между двумя этими словами есть этимологическое сходство), который производит или восстанавливает в тех, кто вкушает его с соблюдением должных предписаний то «чувство вечности», о котором говорилось раньше.

Одним из символов, о котором нам хотелось бы поговорить, является треугольник, вершина которого направлена вниз; это своего рода схематическое изображение жертвенной чаши, и, как таковое, оно встречается в некоторых янтрах или геометрических символах индийского происхождения. С другой стороны – и это весьма примечательно с нашей точки зрения, – то же изображение равным образом является символом сердца, форму которого оно, впрочем, в упрощенном виде воспроизводит. Выражение «треугольник сердца» широко распространено в восточных традициях. Это приводит нас к небезынтересному наблюдению, а именно, что изображение сердца, вписанного в такой треугольник, само по себе абсолютно закономерно, идёт ли речь о человеческом сердце или сердце божественном, и что оно достаточно показательно даже тогда, когда мы относим его к эмблемам, используемым средневековым христианским герметизмом, намерения которого всегда были абсолютно ортодоксальны.ЕЕсли иногда, уже в новое время, кое-кто стремился придать ему богохульный смысл, то это потому, что, сознательно или нет, он изменил, вплоть до полной противоположности, первоначальное значение символов. Здесь перед нами феномен, проявлений которого можно было бы назвать множество, и объяснение, которому следует искать в том, что некоторые символы действительно поддаются двойственному истолкованию и имеют как бы два противоположных лица. Змея, например, а также лев – разве не обозначают они, в одно и то же время и в зависимости от случая, и Христа, и Сатану? Мы не можем и мечтать о том, чтобы изложить по этому вопросу целую теорию, которая завела бы нас слишком далеко. Но и без того ясно, что существует некая особая причина, по которой обращение с символизмом становится процедурой чрезвычайно деликатной, а также и то, что нужно особое внимание, когда речь идёт о выявлении реального смысла некоторых изображений и их правильном истолковании.

Другой символ, который часто бывает равнозначен чаше, – это цветок: и в самом деле, разве цветок уже самой своей формой не напоминает образ «вместилища», и разве не говорят о «потире» цветка? На Востоке подлинным символическим цветком является лотос; на Западе ту же роль чаще всего играет роза. Разумеется, мы не хотим сказать, что таково единственное значение символа розы или лотоса, поскольку ранее мы сами говорили об иных интерпретациях розы. Но именно в значении чаши обнаруживаем мы изображение розы на алтаре аббатства ФонтевроЖ, где роза помещена у древка копья, по которому стекают капли крови. Эта роза предстает здесь связанной с копьем точно так же, как в иных случаях бывает связана чаша; и она (роза) скорее принимает в себя капли крови, нежели возникает как раскрытие какой-либо одной. Впрочем, два этих значения скорее дополняют, а не противоречат друг другу, потому что капли, падая на розу, животворят и распускают её. Перед нами «небесная роза», если воспользоваться образом, так часто употребляемым в связи с идеей Искупления или со взаимосвязанными идеями Возрождения и Воскресения; но развитие и этой темы потребовало бы длительных разъяснений, даже если мы ограничимся выявлением соответствий различных традиций касательно этого символа.

С другой стороны, поскольку в связи с печатью Лютера возник вопрос розы – крестаЗ, то скажем, что вначале эта герметическая эмблема была исключительно христианской, каковы бы ни были ложные, более или менее «натуралистические» истолкования, даваемые ей начиная с XVIII века; и разве не примечательно, что роза здесь, в центре креста, занимает именно место Сердца Иисусова! Помимо изображений, где пять ран Распятого символизируются пятью розами, центральная роза, когда она одна, может отождествляться с самим Сердцем, с заключающей в себе кровь Чашей, которая есть центр жизни, а также центр всего существа.

Есть, по меньшей мере, ещё один символический эквивалент Чаши: это полумесяц. Но должное объяснение последнего потребовало бы уклонения от темы данного исследования. И мы упоминаем его лишь для того, чтобы не проигнорировать ни одну сторону вопроса.

Из всех только что отмеченных нами подобий мы уже в состоянии сделать вывод, который, надеемся, далее может стать ещё более очевидным: когда повсюду обнаруживаются такие соответствия, то не есть ли это нечто большее, чем простое указание на существование изначальной традиции? И как объяснить, что, чаще всего даже те, кто в принципе приходит к признанию этой традиции, не направляют свои мысли далее в эту сторону и рассуждают так, как если бы она никогда и не существовала или, по крайней мере, от неё ничего не сохранилось с течением времени? Если же хорошо поразмыслить над тем, что есть анормального в такой позиции, то, возможно, менее удивительными покажутся некоторые соображения, которые, по правде сказать, и кажутся странными лишь вследствие мыслительных привычек, свойственных нашей эпохе. Кроме того, достаточно поискать немного, но при условии полной непредвзятости, чтобы со всех сторон обнаружить следы сущностного доктринального единства, сознание которого могло иногда затемняться в человечестве, но полностью никогда не исчезало; и по мере того, как мы продвигаемся в этом поиске, точки соприкосновения умножаются как бы сами по себе и каждый миг появляются новые доказательства. Впрочем, Евангельское «Ищите и обрящете» ведь не пустое слово.

«Дополнение»4

Мы хотели бы сказать несколько слов в связи с возражением, адресованным нам по поводу обозначенных нами связей между Святым Граалем и Сердцем Иисусовым, хотя, по правде сказать, данный тогда же ответ представляется нам вполне удовлетворительнымИ.

В самом деле, совсем не важно, что Кретьен де Труа и Робер де Борон не увидели в старинной легенде, коей они были лишь простыми популяризаторам, все заключенное в ней значение; но это значение от того не исчезло, и мы лишь постарались выявить его, не вводя чего бы то ни было «современного» в нашу интерпретацию. В остальном же очень трудно точно сказать, что именно видели или чего не видели в легенде писатели XII века; исходя же из того, что, в конечном счете, они всего лишь играли роль «передатчиков», мы охотно соглашаемся, что они, несомненно, не должны были видеть в ней все, что видели их вдохновители, то есть, хотим мы сказать, истинные держатели традиционной доктрины.

С другой стороны, что касается кельтов, мы должны напомнить, с какой осторожностью, в отсутствие всякого письменного документа, следует говорить о них. Но почему следует предполагать, вопреки явно противоречащим этому признакам, которые несмотря ни на что всё же имеются в нашем распоряжении, что они были менее облагодетельствованы, чем другие народы? А мы ведь повсюду, а не только в Египте, видим устойчивое символическое уподобление сердца и чаши или сосуда; повсюду сердце рассматривается как центр существа, центр одновременно божественный и человеческий во множестве частных рассмотрений, которым он может предоставить основание; и также жертвенная чаша повсеместно изображает центр или сердце мира, «место пребывания бессмертия».5 Вправе ли мы желать ещё каких бы то ни было дополнительных доводов? Мы хорошо знаем, что чаша и копье (или их эквиваленты) имели ещё и другое значение помимо указанных нами, но, не задерживаясь на этом вопросе, мы можем сказать, что все значения, сколь бы странными ни показались иные из них в глазах современных людей, прекрасно согласуются между собой и что в действительности они выражают приложение одного и того же принципа к различным порядкам, согласно закону соответствия, на котором основывается гармоничное множество смыслов, присущее всякому символизму.

Теперь, когда не только центр мира действительно отождествлен с Сердцем Иисусовым, но когда подобное тождество было ясно обнаружено в древних доктринах, то именно это мы и надеемся показать в дальнейших исследованияхЙ. Очевидно, выражение «Сердце Иисусово», во всяком случае, должно пониматься в смысле, который мы не могли бы со всей определенностью назвать «историческим», однако следует сказать и то, что сами исторические факты, как и все остальное, на свой лад выражают высшие реальности и подчиняются тому же закону соответствий, на который мы только что намекнули, закону, который только и может объяснить иные «предызображения». Речь идёт, если угодно, о Христе – принципе, то есть о Слове, явленном в самой центральной точке вселенной. Но кто осмелится утверждать, что вечное Слово и его историческое проявление, земное и человеческое, не есть реально и, по сути, один и тот же Христос, видимый в двух разных аспектах? Здесь мы касаемся ещё и отношений между временным и вневременным; но имеет ли смысл развивать эти соображения далее? – ведь вещи данного порядка, по правде говоря, таковы, что объяснить их в той мере, в которой они вообще объяснимы, способен лишь символизм. Во всяком случае, достаточно уметь читать символы, чтобы обнаруживать в них то, что обнаруживаем мы; однако, к несчастью и особенно в нашу эпоху – никто не умеет их читать.

  1. 1. Опубл. в Reg., авг.-сент. 1925.⁠ ↑
  2. А. Reg., июнь 1925 – прим. пер.⁠ ↑
  3. Б. Ноябрь 1924. Ср. Шарбонно-Лассэ, Le Bestiaire du Christ, гл. X, стр 95. – прим. пер.⁠ ↑
  4. В. Следующий за этой сноской фрагмент почти дословно, но с некоторыми новыми дополнениями воспроизводится Геноном в работе «Царь Мира» (5-я глава), которая увидела свет в 1927 году. – прим. пер.⁠ ↑
  5. 2. См. Reg., нояб. 1924.⁠ ↑
  6. Г. См. «Царь Мира» 1927 и «Святой Грааль» в Voile d’Isis, 1934 (ср. гл. IV). – прим. пер.⁠ ↑
  7. 3. См. Reg., янв. 1925.⁠ ↑
  8. Д. См.: «Царь Мира», гл. VI. – прим. пер.⁠ ↑
  9. Е. См.: Reg., август-сентябрь 1924. – прим. пер.⁠ ↑
  10. Ж. См.: Reg., январь 1925, рис. 106. – прим. пер.⁠ ↑
  11. З. Reg., январь 1925, Шарбонно-Лассэ, À propos de la rose emblématique de Martin Luther. – прим. пер.⁠ ↑
  12. 4. Опубл. в Reg., дек. 1925.⁠ ↑
  13. И. См.: Reg., октябрь 1925, стр. 358-359. Один из читателей написал в своём отзыве следующие строки: «Зарисовка месье Рене Генона о Святом Граале и Сердце Иисусовом представляется весьма интересной. Но разве нельзя выдвинуть против этого мнения одно возражение, которое не оставит камня на камне от самой его основы. Кретьен де Труа вероятно никогда не думал о Сердце Христа. В любом случае кельты древней Галлии уж точно не задумывались о нем. Соответственно, видеть в Святом Граале эмблему Сердца Иисусова – это такая современная интерпретация древнего мифа, которой не откажешь в изощренности, но которая, тем не менее, вызывает у нас изумление. Ответ представителей издания выглядел следующим образом: «Месье Генон сможет при случае изложить нам собственные мысли относительно высказанного ему возражения. Мы же отметим лишь то, что полное «неведение» Кельтов или Кретьена де Труа относительно Сердца Иисусова ни в коей мере не является аргументов против той интерпретации легенды о Святом Граале, которую дал нам месье Генон. Месье Генон ни в коей мере не утверждает, что Кельты видели в мистическом Сосуде эмблему Сердца Христа. Автор лишь указывает на то, что Святой Грааль – о котором были осведомлены Кельты, и легенду о котором они нам передали – объективно является эмблемой живого сердца, являющегося в свою очередь истинной чашей истинной жизни. Иными словами, данное второе утверждение совершенно независимо от первого. То, что Кельты, размышляя над легендой не придавали ей того или иного значения, ещё не означает, что данное значение там отсутствует. Это попросту означает только то, что это значение остается там сокрытым, даже для тех, кто с трепетом относится к соответствующей легенде. Все мы сегодня знаем, что тексты литания Деве Марии содержат превознесения её непорочного зачатия. Вообразим себе, что на протяжении многих веков теологическая школа не видела в данной формуле того смысла, который мы распознаем в ней сейчас, и это ни в коем случае не даст малейшего повода утверждать, что указанный смысл в ней отсутствует. Это будет означать лишь то, что данная теологическая школа не улавливала всей полноты смысла этой формулы. И нельзя ли с ещё большим на то основанием утверждать, что один из истинных смыслов религиозного мифа оставался неосознаваемым как раз для тех, кто тщательно сохранял передачу легенды.⁠ ↑
  14. 5. Мы могли бы напомнить также о герметическом атаноре, колбе, в которой совершается «великое делание», само название которого, по мнению некоторых, производно от греческого ἀθάνατος, «бессмертный»; постоянно поддерживаемый в ней невидимый огонь соответствует жизненному теплу, которое обретается в сердце. Мы могли бы провести аналогию и с другим очень распространенным символом, символом яйца, который обозначает воскресение и бессмертие и к которому нам, быть может, ещё представится случай вернуться. Отметим, с другой стороны, что чаша Таро (происхождение которой весьма таинственно) была заменена сердцем в обычных игральных картах, а это ещё раз указывает на равнозначность двух символов.⁠ ↑
  15. Й. См. гл. VIII.⁠ ↑
НазадДалее

Поиск

Если вы хотите стать патроном, чтобы
перевод этого текста появился в корпусе раньше —
свяжитесь с редактором по почте
или через Telegram.

Предложить правку