Раздел V. Символизм космической формы
Глава 29 Пещера и лабиринт1
В недавно опубликованной книге2 Джексон Найт проводит интересные изыскания, отправной точкой которых является отрывок из шестой книги Энеиды, где описываются входные врата Сивиллы Кумской; почему на этих вратах изображены Критский лабиринт и его история? Автор вполне справедливо отказывается видеть в этом, как это делают те, кто не идёт дальше современных «литературных» концепций, нечто случайное и незначительное; напротив, он считает, что этот отрывок должен иметь реальную символическую ценность, основанную на тесной связи между лабиринтом и пещерой, сопряженными с одной и той же идеей подземного странствования. Эта идея, согласно интерпретации, которую он дает соответствующим фактам, относящимся к совершенно отличным друг от друга эпохам и регионам, первоначально была связана с погребальными обрядами, а затем, в силу определённой аналогии, будто бы была перенесена в ритуалы инициатические. Мы вскоре вернемся именно к этому моменту, но вначале должны высказать несколько критических соображений относительно самого понимания автором инициации. В самом деле, похоже, что он рассматривает её единственно как продукт «человеческой мысли», впрочем, наделенный жизненной силой, которая обеспечивает ему сохранность во времени, даже если иногда он существует лишь в латентном состоянии. И после всего уже сказанного нами по этому поводу, у нас нет ни малейшей необходимости снова доказывать, чего здесь недостает – уже в силу того, что при таком подходе не учитываются элементы «надчеловеческие», по сути, самые существенные. Подчеркнем лишь следующее: идея нахождения в латентном состоянии влечет за собой гипотезу сохранения в «коллективном бессознательном», позаимствованную из некоторых недавно появившихся психологических теорий. Что бы ни думать о последних, но во всяком случае, в подобном их применении проявляется полное неведение о необходимости инициатической «цепи», то есть действительной и непрерывной духовной передачи. Верно, что есть и другой вопрос, который не следует смешивать с предыдущим: временами случалось, что вещи сугубо инициатического порядка получали выражение через отдельных лиц, нисколько не сознававших подлинного их значения; по этому поводу мы уже высказывались в связи с легендой о Граале. Но с одной стороны, это ни в коей мере не касается того, что связано в действительности с самой инициацией, а с другой стороны, такого рода неосознанное выражение никак нельзя относить к творчеству Вергилия, у которого, как и у Данте, налицо проявления слишком точных и осознанных знаний, чтобы возможно было допустить его непричастность к действительным инициатическим связям. То, о чем идёт речь, не имеет ничего общего с «поэтическим вдохновением», как понимают его сегодня, а в этом отношении М. Дж. Найт определенно слишком склонен разделять «литературные» взгляды, которым, впрочем, в других местах своего исследования он всё же противостоит. Тем не менее, мы не должны умалять заслуги автора, ведь университетскому ученому необходимо иметь большое мужество для того, чтобы вообще рискнуть затронуть подобную тему или даже просто заговорить об инициации.
Теперь вернемся к вопросу о соотношениях погребальной пещеры и пещеры инициатической. Хотя связь здесь вне всяких сомнений реальна, однако отождествление этих двух вариантов пещер с точки зрения их символизма являет нам в лучшем случае лишь половину истины. Заметим, кстати, что даже в том, что касается погребения, сама идея выведения символизма из ритуала, вместо обратного: рассмотрения ритуала как символизма, каковым он действительно является, уже приводит автора к большой несостыковке, когда он констатирует, что за подземным путешествием почти всегда следует путешествие по воздуху, которое во многих традициях изображается как плавание. Это было бы невозможно, если бы речь шла лишь об образном описании погребения, но становится абсолютно объяснимо, когда мы знаем, что в действительности речь идёт о различных фазах, проходимых существом в ходе странствия, и в самом деле «замогильного» и ни в коем случае не затрагивающего тело, оставленное им вместе с земной жизнью. С другой стороны, в силу аналогии, которая существует между смертью, понимаемой в обычном смысле этого слова, и смертью инициатической, о которой мы уже говорили по другому случаю, одно и то же символическое описание может равным образом относиться к происходящему с существом и в том, и в другом случае. Следовательно, при употреблении таких символов как пещера и подземное путешествие именно таков будет смысл только что рассмотренного нами уподобления в той мере, в какой оно оправдано. Но в точке, дальше которой оно не должно простираться, мы все ещё имеем дело с введением в инициацию, а ни в коей мере не с самой инициацией.
В самом деле, строго говоря, невозможно видеть ничего, кроме предуготовления к инициации, в смерти для светского мира, за которой следует «сошествие в ад», являющееся, разумеется, тем же самым, что и странствование в подземном мире, доступ куда открывает пещера. Что же до самой инициации, далеко не рассматриваемой как смерть, то она, как «второе рождение» и как переход от тьмы к свету является её противоположностью. Но местом этого рождения также является пещера, по крайней мере, в тех случаях, когда именно в ней реально или символически совершается инициация, ибо, само собой разумеется, не следует слишком обобщать: здесь, как и в случае лабиринта, о котором мы будем говорить далее, речь не идёт о чем-то обязательном для всех инициатических форм без исключения. Впрочем, то же обнаруживается, и даже экзотерически, в христианском символизме Рождества столь же отчетливо, как и в других традициях; ясно, что пещера как место рождения не может иметь абсолютно то же значение, что пещера как место смерти или погребения. Однако можно напомнить, связывая между собой эти различные и, по видимости, даже противоположные аспекты, что смерть и рождение, в конечном счете, есть лишь два лика одной и той же перемены состояния, и что переход от одного состояния к другому всегда рассматривался как осуществляющийся в темноте.3 В этом смысле пещеру скорее и более точно следовало бы считать именно местом такого перехода; но и это, будучи в узком смысле верно, всё же относится лишь к одной из сторон её сложного символизма.
Если автору не удалось разглядеть другую сторону рассматриваемого символизма, то это, весьма вероятно, произошло вследствие влияния, оказанного на него теориями некоторых «историков религий». Вслед за ними, он и в самом деле предполагает, что пещера всегда должна быть связана с «хтоническими» культами при этом автор руководствуется предельно «примитивистским» подходом, указывая на ту простую причину, что она расположена внутри земли; однако безусловная «хтоничность» символа пещеры весьма далека от истины.4 Однако невозможно не заметить, что инициатическая пещера выступает прежде всего как образ мира;5 но его гипотеза мешает ему сделать прямо-таки напрашивающийся отсюда вывод, а именно: коль скоро это так, подобная пещера должна представлять завершенную всеобщность и содержать в себе самой представление неба в той же мере, как и представление земли. Если же небо особо упоминается в каком-нибудь тексте или изображается на каком-либо памятнике в виде свода пещеры, то объяснения, предлагаемые на сей счет, остаются столь смутными и неудовлетворительными, что следовать им невозможно. Истина же состоит в том, что, далеко не будучи средоточием мрака, инициатическая пещера бывает освещена изнутри, поэтому темнота как раз таки наоборот царит вне её, так что светский мир, естественно, отождествляется с «внешним мраком» а «второе рождение» есть в то же время озарение.6 Далее, если же нас спросят, почему пещера с инициатической точки зрения рассматривается именно таким образом, мы ответим, что разрешение этого вопроса нужно искать, с одной стороны, в том факте, что символ пещеры дополняет символ горы, а с другой стороны, в той связи, что напрямую соединяет символизм пещеры с символизмом сердца. Мы намереваемся рассматривать по отдельности оба эти существенных момента, но исходя из всего того, что, впрочем, уже было нами изложено до этого нетрудно понять, что суть проблемы находится в прямой связи с самим изображением духовных центров.
Мы минуем другие вопросы, которые, сколь бы ни были они важны сами по себе, возникают здесь лишь как необязательное дополнение, например, вопрос о значении золотой ветви». Весьма спорно, что её можно отождествлять с палочкой или жезлом (если только речь не идёт быть может о весьма второстепенном аспекте), которые в самых различных формах очень часто встречаются в традиционном символизме.7 Оставив в стороне эти темы, обратимся теперь к тому, что касается лабиринта, чей смысл может показаться ещё более загадочным, или, во всяком случае, более скрытым, чем смысл пещеры, а также рассмотрим существующие между ними отношения.
Лабиринт, как это правильно подметил М. Дж. Найт, имеет двойное основание своего существования – в том смысле, что он открывает или запрещает, в зависимости от случая, доступ к определённому месту, куда не должны проникать все без разбора, только «квалифицированные» смогут пройти его до конца, тогда как другие встретят препятствия или заблудятся на пути. Можно сразу же заметить, что здесь присутствует идея «селекции», которая находится в очевидной связи с допуском к инициации; прохождение лабиринта, с этой точки зрения, есть ни что иное как олицетворение инициатических испытаний, и легко представить, что, когда он действительно служил для доступа к некоторым святилищам, его могли расположить так, чтобы соответствующие ритуалы исполнялись по мере самого этого прохождения. Впрочем, здесь заявляет о себе идея «путешествия» в том аспекте, в котором она отождествляется с самими испытаниями, как это можно констатировать даже и сегодня применительно к некоторым формам инициации, например к масонству, где каждое из символических испытаний обозначается как «путешествие». Другим примером подобного символизма является «паломничество»; в этой связи можно вспомнить о лабиринтах, изображаемых в некоторых церквях на плитах пола, прохождение которых считалось «замещением» паломничества в Святую землю. Впрочем, если точка, в которую приводит этот путь, олицетворяет место, уготованное для «избранных», то место это и в самом деле является «Святой землей» в инициатическом смысле этого выражения. Иными словами, эта точка есть не что иное, как образ духовного центра, каковым, равным образом, предстает всякое место инициации.8
С другой стороны, само собой разумеется, что использование лабиринта как средства обороны или защиты возможно в самых различных вариантах, вне сферы инициации; так, автор отмечает его «тактическое» употребление при входе в некоторые древние города и другие укрепленные места. Однако ошибочно полагать, что речь идёт в данном случае о применении чисто светском, притом даже первоначальном, породившем саму идею ритуального использования. Здесь налицо попросту инверсия нормальных соотношений, впрочем, вполне согласная с духом современных концепций, но только с ним, а потому абсолютно неприложимая к древним цивилизациям. В самом деле, во всякой цивилизации, имеющей строго традиционный характер, любая вещь обязательно проистекает из принципа или с того, что ближе всего к нему, чтобы затем спуститься в сферу все более и более случайных применений. Причем, даже и там они никогда не рассматриваются с точки зрения светской, которая, как мы это уже не раз объясняли, есть всего лишь результат упадка, в процессе которого было утрачено сознание их связи с принципом. В случае же, о котором идёт речь, легко уловить, что здесь речь идёт о чем-то ином, а не о том, что видят в этом современные «тактики», хотя бы уже в силу того простого факта, что этот «лабиринтный» способ обороны использовался не только против враждебных людей, но также и против враждебных психических влияний. А это указывает на то, что он должен был сам по себе иметь какое-то ритуальное значение.9 Но есть и ещё нечто большее: основание городов, выбор места для них и план, по которому они строились, были подчинены правилам, которые по самой сути своей принадлежали к области «священной науки» и уже вследствие этого были далеки от того, чтобы служить лишь утилитарным целям, во всяком случае, в том исключительно материальном смысле, в котором сегодня понимается это слово. Как бы ни были чужды все эти вещи ментальности наших современников, их следует, тем не менее, учитывать, без чего те, кто изучает останки древних цивилизаций, никогда не смогут понять их истинный смысл и глубинные основания даже в том, что очевидным образом соотносится с тем, что сегодня принято называть «обыденной жизнью», которая, однако, в иные времена также имела в действительности характер чисто ритуальный и традиционный.
Что же до происхождения самого слова «лабиринт», то здесь мы имеем довольно неясную ситуацию, дающую повод для многих дискуссий. Похоже, что в противоположность тому, что думали некоторые, оно напрямую не относится к слову labrys, или двойная критская секира, но что и то, и другое одинаково производны от очень древнего слова, обозначающего камень (корень la, откуда греческое λαός, lapis по латыни), так что этимологически лабиринт мог бы, в конечном счете, быть не чем иным, как одной из каменный конструкций, называемых «циклопическими». Однако это всего лишь самое внешнее значение такого названия, которое в более глубоком смысле связано со всей совокупностью символизма камня, о котором нам уже случалось говорить, будь то применительно к вефилям или «громовым камням» (отождествляемым с каменным топором, или лабрисом), и который демонстрирует также и многие другие аспекты. М. Дж. Смит, по крайней мере, ощущал это, так как он намекает на людей, «рожденных от камня» (что, заметим мимоходом, вносит некоторую ясность относительно греческого слова λαός), и легенда о Девкалионе являет нам наиболее известный пример существования последних. Это соотносится с неким периодом, более подробное изучение которого, если бы оно было возможно, наверняка позволило бы понять так называемый «каменный век» в совсем ином смысле, нежели тот, что придают ему те, кто изучают доисторические эпохи. Впрочем, это снова возвращает нас к пещере, которая, будучи естественным или искусственным образованием внутри каменного утеса также очень близка к этому символизму;10 однако мы должны добавить, что это вовсе не повод предполагать, будто и сам лабиринт должен был быть непременно высечен в скале. Хотя так и могло быть в некоторых случаях, это, можно сказать, случайный элемент, не входящий в собственное его определение, потому что, как бы ни соотносились пещера и лабиринт между собой, важно, однако, не смешивать их, особенно когда речь идёт об инициатической пещере, которую мы прежде всего и имеем здесь в виду.
В самом деле, совершенно очевидно, что если пещера – это место, где совершается сама инициация, то лабиринт, место предшествующих ей испытаний, не может быть ничем иным, кроме как путём , ведущим в пещеру, путём и одновременно препятствием, закрывающим доступ в неё«непригодным» мирским людям. Напомним впрочем, что в Кумах лабиринт был изображен на дверях, словно такого рода представление в некотором смысле замещало сам лабиринт;11 и можно было бы сказать, что Эней, когда он останавливается перед дверями, чтобы рассмотреть их, и в самом деле в это время мысленно, если не телесно, проходит лабиринт. С другой стороны, не похоже, чтобы такой вход предназначался исключительно для святилищ, укрытых в пещерах или символически отождествляемых с ними, потому что, как мы уже объясняли, это черта не присуща всем традиционным формам, а предназначение лабиринта – в том виде, как оно было определено выше, может заключаться в охране подступов ко всякому месту инициации, ко всякому святилищу, предназначенному для «таинств», а не для публичных ритуалов. Сделав эту оговорку, всё же стоит отметить небеспочвенность мыслей о том, что, по крайней мере у своих истоков использование лабиринта должно было более частным образом увязываться с инициатической пещерой, потому что изначально оба этих символических объекта, кажется, принадлежали к одним и тем же традиционным формам, формам эпохи «людей камня», которой мы вскользь только что коснулись. Пещера и лабиринт, стало быть, демонстрировали тесную взаимосвязь на заре своего символического существования, хотя и не сохранили её в неизменном виде во всех последующих формах.
Если мы рассмотрим тот случай, где лабиринт находится в связи с пещерой, то увидим, что последняя, которую он окружает своими изгибами и в которую в конце концов переходит, занимает тем самым во всем ансамбле самую внутреннюю и центральную точку, а это соотносится с идеей духовного центра и, кроме того, согласуется с аналогичным символизмом сердца, к чему мы ещё предполагаем вернуться. Следует ещё заметить, что когда одна и та же пещера является одновременно и местом инициатической смерти, и местом «второго рождения», она должна поэтому рассматриваться как открывающая доступ не только к областям подземным или «адским», но и к сферам надземным; а это также согласуется с понятием центральной точки, которая как в макрокосмическом, так и в микрокосмическом порядке есть как раз то место, где, осуществляется связь со всеми высшими и низшими состояниями. И только таким образом пещера может являться, как мы уже сказа ли, завершенным образом мира, поскольку все его состояния одинаково должны здесь отражаться. Будь иначе, уподобление её свода небу было бы абсолютно непонятно. Но, с другой стороны, если именно в пещере между инициатической смертью и «вторым рождением» совершается «сошествие в ад», то не следует думать, будто оно олицетворяется прохождением лабиринта. Но тогда можно задаться вопросом, чему же соответствует последний в действительности; это – «внешний мрак», о котором мы уже говорили и которому в точности соответствует состояние «блуждания», если можно употребить это слово, точным выражением которого является путь через лабиринт. Этот вопрос о «внешнем мраке» быть может и заслуживает некоторых иных уточнений, однако это увело бы нас за пределы данного исследования. Но, полагаем, сказано достаточно, чтобы показать, как интерес, который представляют исследования, наподобие тех, что представлены в книге М. Дж. Найта, так и необходимость (с точки зрения достижения реального результата и схватывания их настоящего назначения) собственно «технического» знания того, о чем идёт речь, – то есть такого знания без которого можно достичь лишь неполных и гипотетических реконструкций, которые, даже в том остатке, где они не будут искажены какой-нибудь предвзятой идеей, останутся столь же «мёртвыми», как и развалины, служащие исходной точкой подобного рода изысканий.
- 1. Опубл. в E.Т., окт. – нояб. 1937. ↑
- 2. W.F. Jackson Knight, Cumaean Gates, a reference of the Sixth «Æneid» to initiation Pattern. Basil Blackwell, Oxford. ↑
- 3. Можно было бы также напомнить в этой связи символизм пшеничного зерна в Элевсинских мистериях. ↑
- 4. Эта односторонняя интерпретация ведет его к странному заблуждению: он упоминает, наряду с другими примерами, синтоистский миф о танце, исполняемом перед входом в пещеру, чтобы вызвать из неё скрывающуюся там, богиню – прародительницу. На его беду, речь вовсе не идёт в данном случае о «матери-земле», как он полагает, но именно о солярной богине, а это нечто совершенно иное. ↑
- 5. В масонстве так же обстоит дело с ложей, само название которой иные сближали с санскритским словом лока, что и в самом деле точно символически, если не этимологически. Но нужно добавить, что ложа не уподобляется пещере, и что эквивалент последней обнаруживается в этом случае лишь в самом начале инициатических испытаний, так что с ней не связывается никакого иного смысла, кроме обозначения подземного места, в прямой связи с идеями смерти и «спуска». ↑
- 6. В масонском символизме подобно этому и по тем же причинам «светы» обязательно находятся внутри ложи; и слово лока, о котором мы только что напоминали, также непосредственно соотносится с корнем, первичное значение которого – «свет». ↑
- 7. Было бы куда справедливей уподобить эту «золотую ветвь» друидической омеле и масонской акации, не говоря уже о «пальмовых ветвях» [«вайях» – прим. пер.] христианского праздника, носящего именно это имя, символе и залоге воскресения и бессмертия. ↑
- 8. Дж. Найт упоминает эти лабиринты, но приписывает им чисто религиозное значение. Похоже, он не знает, что их изображение никоим образом не соотносилось с экзотерической доктриной, но исключительно с символизмом инициатических организаций, объединявших строителей соборов. ↑
- 9. Чтобы не уклоняться от темы, мы не будем останавливаться на «лабиринтном» ходе некоторых процессий и «ритуальных танцах», которые, обнаруживают, прежде всего черты защитных или «апотропических» (по словам автора) ритуалов, и тем самым напрямую относятся к вещам того же порядка: речь, в сущности, идёт о том, чтобы остановить или отвратить злотворные влияния посредством техники, основанной на знании некоторых законов, согласно которым они производят свое воздействие. ↑
- 10. Доисторические пещеры были, скорее всего, не жилищами, как это обычно полагают, но святилищами «каменных людей», понимаемыми в смысле, на который мы только что указали. И, стало быть, именно в традиционных формах того периода, о котором идёт речь, пещера получила, в связи с определённым «утаиванием» знания, характер символа духовных центров, а следовательно, и места инициации. ↑
- 11. Подобный же пример являют в этом отношении «лабиринтные» фигуры на стенах домов в древней Греции. Предназначение такого рода изображений состоит в блокировании доступа злотворным влияниям. ↑