Глава 11. Стражи Святой земли - Минский корпус Рене Генона

Chapitre XI Les Gardiens de la Terre sainte¹

Parmi les attributions des ordres de chevalerie, et plus particulièrement des Templiers, une des plus connues, mais non des mieux comprises en général, est celle de « gardiens de la Terre sainte ». Assurément, si l’on s’en tient au sens le plus extérieur, on trouve une explication immédiate de ce fait dans la connexion qui existe entre l’origine de ces Ordres et les Croisades, car, pour les Chrétiens comme pour les Juifs, il semble bien que la « Terre sainte » ne désigne rien d’autre que la Palestine. Pourtant, la question devient plus complexe lorsqu’on s’aperçoit que diverses organisations orientales, dont le caractère initiatique n’est pas douteux, comme les Assacis et les Druses, ont pris également ce même titre de « gardiens de la Terre sainte ». Ici, en effet, il ne peut plus s’agir de la Palestine ; et il est d’ailleurs remarquable que ces organisations présentent un assez grand nombre de traits communs avec les ordres de chevalerie occidentaux, que même certaines d’entre elles aient été historiquement en relation avec ceux-ci. Que faut-il donc entendre en réalité par la « Terre sainte », et à quoi correspond exactement ce rôle de « gardiens » qui semble attaché à un genre d’initiation déterminé, que l’on peut appeler l’initiation « chevaleresque » en donnant à ce terme une extension plus grande qu’on ne le fait d’ordinaire, mais que les analogies existant entre les différentes formes de ce dont il s’agit suffiraient amplement à légitimer ?

Nous avons déjà montré ailleurs, et notamment dans notre étude sur Le Roi du Monde, que l’expression de « Terre sainte » a un certain nombre de synonymes : « Terre pure », « Terre des Saints », « Terre des Bienheureux », « Terre des vivants », « Terre d’Immortalité », que ces désignations équivalentes se rencontrent dans les traditions de tous les peuples, et qu’elles s’appliquent toujours essentiellement à un centre spirituel dont la localisation dans une région déterminée peut d’ailleurs, suivant les cas, être entendue littéralement ou symboliquement, ou à la fois dans l’un et l’autre sens. Toute « Terre sainte » est encore désignée par des expressions comme celles de « Centre du Monde » ou de « Cœur du Monde », et ceci demande quelques explications, car ces désignations uniformes, quoique diversement appliquées, pourraient facilement entraîner à certaines confusions.

Si nous considérons par exemple la tradition hébraïque, nous voyons qu’il est parlé, dans le Sepher Ietsirah, du « saint Palais » ou « Palais intérieur », qui est le véritable « Centre du Monde », au sens cosmogonique de ce terme ; et nous voyons aussi que ce « saint Palais » a son image dans le monde humain par la résidence en un certain lieu de la Shekinah, qui est la « présence réelle » de la Divinité². Pour le peuple d’Israël, cette résidence de la Shekinah était le Tabernacle (Mishkan), qui, pour cette raison, était considéré par lui comme le « Cœur du Monde », parce qu’il était effectivement le centre spirituel de sa propre tradition. Ce centre, d’ailleurs, ne fut pas tout d’abord un lieu fixe ; quand il s’agit d’un peuple nomade, comme c’était le cas, son centre spirituel doit se déplacer avec lui, tout en demeurant cependant toujours le même au cours de ce déplacement. « La résidence de la Shekinah, dit M. Vulliaud, n’eut de fixité que le jour où le Temple fut construit, pour lequel David avait préparé l’or, l’argent, et tout ce qui était nécessaire à Salomon pour parachever l’ouvrage³. Le Tabernacle de la Sainteté de Jehovah, la résidence de la Shekinah, est le Saint des Saints qui est le cœur du Temple, qui est lui-même le centre de Sion (Jérusalem), comme la sainte Sion est le centre de la Terre d’Israël, comme la Terre d’Israël est le centre du monde⁴. » On peut remarquer qu’il y a ici une série d’extensions donnée graduellement à l’idée du centre dans les applications qui en sont faites successivement, de sorte que l’appellation de « Centre du Monde » ou de « Cœur du Monde » est finalement étendue à la Terre d’Israël tout entière, en tant que celle-ci est considérée comme la « Terre sainte » ; et il faut ajouter que, sous le même rapport, elle reçoit aussi, entre autres dénominations, celle de « Terre des Vivants ». Il est parlé de la « Terre des Vivants comprenant sept terres », et M. Vulliaud observe que « cette Terre est Chanaan dans lequel il y avait sept peuples⁵ », ce qui est exact au sens littéral, bien qu’une interprétation symbolique soit également possible. Cette expression de « Terre des Vivants » est exactement synonyme de « séjour d’immortalité », et la liturgie catholique l’applique au séjour céleste des élus, qui était en effet figuré par la Terre promise, puisque Israël, en pénétrant dans celle-ci, devait voir la fin de ses tribulations. À un autre point de vue encore, la Terre d’Israël, en tant que centre spirituel, était une image du Ciel, car, selon la tradition judaïque, « tout ce que font les Israélites sur terre est accompli d’après les types de ce qui se passe dans le monde céleste⁶ ».

Ce qui est dit ici des Israélites peut être dit pareillement de tous les peuples possesseurs d’une tradition véritablement orthodoxe ; et, en fait, le peuple d’Israël n’est pas le seul qui ait assimilé son pays au « Cœur du Monde » et qui l’ait regardé comme une image du Ciel, deux idées qui, du reste, n’en font qu’une en réalité. L’usage du même symbolisme se retrouve chez d’autres peuples qui possédaient également une « Terre sainte », c’est-à-dire un pays où était établi un centre spirituel ayant pour eux un rôle comparable à celui du Temple de Jérusalem pour les Hébreux. À cet égard, il en est de la « Terre sainte » comme de l’Omphalos, qui était toujours l’image visible du « Centre du Monde » pour le peuple habitant la région où il était placé⁷.

Le symbolisme dont il s’agit se rencontre notamment chez les anciens Égyptiens ; en effet, suivant Plutarque, « les Égyptiens donnent à leur contrée le nom de Chémia⁸, et la comparent à un cœur⁹ ». La raison qu’en donne cet auteur est assez étrange : « Cette contrée est chaude en effet, humide, contenue dans les parties méridionales de la terre habitée, étendue au Midi, comme dans le corps de l’homme le cœur s’étend à gauche », car « les Égyptiens considèrent l’Orient comme le visage du monde, le Nord comme étant la droite et le Midi, la gauche¹⁰ ». Ce ne sont là que des similitudes assez superficielles, et la vraie raison doit être tout autre, puisque la même comparaison avec le cœur a été appliquée également à toute terre à laquelle était attribué un caractère sacré et « central » au sens spirituel, quelle que soit sa situation géographique. D’ailleurs, au rapport de Plutarque lui-même, le cœur, qui représentait l’Égypte, représentait en même temps le Ciel : « Les Égyptiens, dit-il, figurent le Ciel, qui ne saurait vieillir puisqu’il est éternel, par un cœur posé sur un brasier dont la flamme entretient l’ardeur¹¹. » Ainsi, tandis que le cœur est lui-même figuré par un vase qui n’est autre que celui que les légendes du moyen âge occidental devaient désigner comme le « Saint Graal », il est à son tour, et simultanément, l’hiéroglyphe de l’Égypte et celui du Ciel.

La conclusion à tirer de ces considérations, c’est qu’il y a autant de « Terres saintes » particulières qu’il existe de formes traditionnelles régulières, puisqu’elles représentent les centres spirituels qui correspondent respectivement à ces différentes formes ; mais, si le même symbolisme s’applique uniformément à toutes ces « Terres saintes », c’est que ces centres spirituels ont tous une constitution analogue, et souvent jusque dans des détails très précis, parce qu’ils sont autant d’images d’un même centre unique et suprême, qui seul est vraiment le « Centre du Monde », mais dont ils prennent les attributs comme participant de sa nature par une communication directe, en laquelle réside l’orthodoxie traditionnelle, et comme le représentant effectivement, d’une façon plus ou moins extérieure, pour des temps et des lieux déterminés. En d’autres termes, il existe une « Terre sainte » par excellence, prototype de toutes les autres, centre spirituel auquel tous les autres sont subordonnés, siège de la tradition primordiale dont toutes les traditions particulières sont dérivées par adaptation à telles ou telles conditions définies qui sont celles d’un peuple ou d’une époque. Cette « Terre sainte » par excellence, c’est la « contrée suprême », suivant le sens du terme sanscrit Paradêsha, dont les Chaldéens ont fait Pardes et les Occidentaux Paradis ; c’est en effet le « Paradis terrestre », qui est bien le point de départ de toute tradition, ayant en son centre la source unique d’où partent les quatre fleuves coulant vers les quatre points cardinaux¹², et qui est aussi le « séjour d’immortalité » comme il est facile de s’en rendre compte en se reportant aux premiers chapitres de la Genèse¹³.

Nous ne pouvons songer à revenir ici sur toutes les questions concernant le Centre suprême et que nous avons déjà traitées ailleurs plus au moins complètement : sa conservation d’une façon plus ou moins cachée suivant les périodes, du commencement à la fin du cycle, c’est-à-dire depuis le « Paradis terrestre » jusqu’à la « Jérusalem céleste » qui en représentent les deux phases extrêmes ; les noms multiples sous lesquels il est désigné, comme ceux de Tula, de Luz, de Salem, d’Agartha ; les différents symboles qui le figurent, comme la montagne, la caverne, l’île et bien d’autres encore, en relation immédiate, pour la plupart, avec le symbolisme du « Pôle » ou de l’« Axe du Monde ». À ces figurations, nous pouvons joindre aussi celles qui en font une ville, une citadelle, un temple ou un palais, suivant l’aspect sous lequel on l’envisage plus spécialement ; et c’est ici l’occasion de rappeler, en même temps que le Temple de Salomon qui se rattache plus directement à notre sujet, la triple enceinte dont nous avons parlé récemment comme représentant la hiérarchie initiatique de certains centres traditionnels¹⁴, et aussi le mystérieux labyrinthe, qui, sous une forme plus complexe, se rattache à une conception similaire, avec cette différence que ce qui y est mis surtout en évidence est l’idée d’un « cheminement » vers le centre caché¹⁵.

Nous devons maintenant ajouter que le symbolisme de la « Terre sainte » a un double sens : qu’il soit rapporté au Centre suprême ou à un centre subordonné, il représente non seulement ce centre lui-même, mais aussi, par une association qui est d’ailleurs toute naturelle, la tradition qui en émane ou qui y est conservée, c’est-à-dire, dans le premier cas, la tradition primordiale, et, dans le second, une certaine forme traditionnelle particulière¹⁶. Ce double sens se retrouve pareillement, et d’une façon très nette, dans le symbolisme du « Saint Graal », qui est à la fois un vase (grasale) et un livre (gradale ou graduale) ; ce dernier aspect désigne manifestement la tradition, tandis que l’autre concerne plus directement l’état correspondant à la possession effective de cette tradition, c’est-à-dire l’« état édénique » s’il s’agit de la tradition primordiale ; et celui qui est parvenu à cet état est, par là même, réintégré dans le Pardes, de telle sorte qu’on peut dire que sa demeure est désormais dans le « Centre du Monde »¹⁷.

Ce n’est pas sans motif que nous rapprochons ici ces deux symbolismes, car leur étroite similitude montre que, lorsqu’on parle de la « chevalerie du Saint Graal » ou des « gardiens de la Terre sainte », ce qu’on doit entendre par ces deux expressions est exactement la même chose ; il nous reste à expliquer, dans la mesure du possible, en quoi consiste proprement la fonction de ces « gardiens », fonction qui fut en particulier celle des Templiers¹⁸.

Pour bien comprendre ce qu’il en est, il faut distinguer entre les détenteurs de la tradition, dont la fonction est de la conserver et de la transmettre, et ceux qui en reçoivent seulement, à un degré ou à un autre, une communication et, pourrions-nous dire, une participation.

Les premiers, dépositaires et dispensateurs de la doctrine, se tiennent à la source, qui est proprement le centre même ; de là, la doctrine se communique et se répartit hiérarchiquement aux divers degrés initiatiques, suivant les courants représentés par les fleuves du Pardes, ou, si l’on veut reprendre la figuration que nous avons étudiée ici récemment, par les canaux qui, allant de l’intérieur vers l’extérieur, relient entre elles les enceintes successives qui correspondent à ces divers degrés.

Tous ceux qui participent à la tradition ne sont donc pas parvenus au même degré et ne remplissent pas la même fonction ; il faudrait même faire une distinction entre ces deux choses, qui, bien que se correspondant généralement d’une certaine façon, ne sont pourtant pas strictement solidaires, car il peut se faire qu’un homme soit intellectuellement qualifié pour atteindre les degrés les plus élevés, mais ne soit pas apte par là même à remplir toutes les fonctions dans l’organisation initiatique. Ici, ce sont seulement les fonctions que nous avons à envisager ; et, à ce point de vue, nous dirons que les « gardiens » se tiennent à la limite du centre spirituel, pris dans son sens le plus étendu, ou à la dernière enceinte, celle par laquelle ce centre est à la fois séparé du « monde extérieur » et mis en rapport avec celui-ci. Par conséquent, ces « gardiens » ont une double fonction : d’une part, ils sont proprement les défenseurs de la « Terre sainte », en ce sens qu’ils en interdisent l’accès à ceux qui ne possèdent pas les qualifications requises pour y pénétrer, et ils constituent ce que nous avons appelé sa « couverture extérieure », c’est-à-dire qu’ils la cachent aux regards profanes ; d’autre part, ils assurent pourtant aussi certaines relations régulières avec le dehors, ainsi que nous l’expliquerons par la suite.

Il est évident que le rôle de défenseur est, pour parler le langage de la tradition hindoue, une fonction de Kshatriyas ; et, précisément, toute initiation « chevaleresque » est essentiellement adaptée à la nature propre des hommes qui appartiennent à la caste guerrière, c’est-à-dire des Kshatriyas. De là viennent les caractères spéciaux de cette initiation, le symbolisme particulier dont elle fait usage, et notamment l’intervention d’un élément affectif, désigné très explicitement par le terme d’« Amour » ; nous nous sommes déjà suffisamment expliqué là-dessus pour n’avoir pas à nous y arrêter davantage¹⁹. Mais, dans le cas des Templiers, il y a quelque chose de plus à considérer : bien que leur initiation ait été essentiellement « chevaleresque », ainsi qu’il convenait à leur nature et à leur fonction, ils avaient un double caractère, à la fois militaire et religieux ; et il devait en être ainsi s’ils étaient, comme nous avons bien des raisons de le penser, parmi les « gardiens » du Centre suprême, où l’autorité spirituelle et le pouvoir temporel sont réunis dans leur principe commun, et qui communique la marque de cette réunion à tout ce qui lui est rattaché directement. Dans le monde occidental, où le spirituel prend la forme spécifiquement religieuse, les véritables « gardiens de la Terre sainte », tant qu’ils y eurent une existence en quelque sorte « officielle », devaient être des chevaliers, mais des chevaliers qui fussent des moines en même temps ; et, effectivement, c’est bien là ce que furent les Templiers.

Ceci nous amène directement à parler du second rôle des « gardiens » du Centre suprême, rôle qui consiste, disions-nous tout à l’heure, à assurer certaines relations extérieures, et surtout, ajouterons-nous, à maintenir le lien entre la tradition primordiale et les traditions secondaires et dérivées. Pour qu’il puisse en être ainsi, il faut qu’il y ait, pour chaque forme traditionnelle, une ou plusieurs organisations constituées dans cette forme même, selon toutes les apparences, mais composées d’hommes ayant la conscience de ce qui est au-delà de toutes les formes, c’est-à-dire de la doctrine unique qui est la source et l’essence de toutes les autres, et qui n’est pas autre chose que la tradition primordiale.

Dans le monde de tradition judéo-chrétienne, une telle organisation devait assez naturellement prendre pour symbole le Temple de Salomon ; celui-ci, d’ailleurs, ayant depuis longtemps cessé d’exister matériellement, ne pouvait avoir alors qu’une signification tout idéale, comme étant une image du Centre suprême, ainsi que l’est tout centre spirituel subordonné ; et l’étymologie même du nom de Jérusalem indique assez clairement qu’elle n’est qu’une image visible de la mystérieuse Salem de Melchissédec. Si tel fut le caractère des Templiers, ils devaient pour remplir le rôle qui leur était assigné et qui concernait une certaine tradition déterminée, celle de l’Occident, demeurer attachés extérieurement à la forme de cette tradition ; mais, en même temps, la conscience intérieure de la véritable unité doctrinale devait les rendre capables de communiquer avec les représentants des autres traditions²⁰ : c’est ce qui explique leurs relations avec certaines organisations orientales, et surtout, comme il est naturel, avec celles qui jouaient par ailleurs un rôle similaire au leur.

D’autre part, on peut comprendre, dans ces conditions, que la destruction de l’ordre du Temple ait entraîné pour l’Occident la rupture des relations régulières avec le « Centre du Monde » ; et c’est bien au XIV^e siècle qu’il faut faire remonter la déviation qui devait inévitablement résulter de cette rupture, et qui est allée en s’accentuant graduellement jusqu’à notre époque.

Ce n’est pas à dire pourtant que tout lien ait été brisé d’un seul coup ; pendant assez longtemps, des relations purent être maintenues dans une certaine mesure, mais seulement d’une façon cachée, par l’intermédiaire d’organisations comme celle de la Fede Santa ou des « Fidèles d’Amour », comme la « Massenie du Saint-Graal » et sans doute bien d’autres encore, toutes héritières de l’esprit de l’ordre du Temple, et pour la plupart rattachées à lui par une filiation plus ou moins directe. Ceux qui conservèrent cet esprit vivant et qui inspirèrent ces organisations sans jamais se constituer eux-mêmes en aucun groupement défini, ce furent ceux qu’on appela, d’un nom essentiellement symbolique, les Rose-Croix ; mais un jour vint où ces Rose-Croix eux-mêmes durent quitter l’Occident, dont les conditions étaient devenues telles que leur action ne pouvait plus s’y exercer, et, dit-on, ils se retirèrent alors en Asie, résorbés en quelque sorte vers le Centre suprême dont ils étaient comme une émanation. Pour le monde occidental, il n’y a plus de « Terre Sainte » à garder, puisque le chemin qui y conduit est entièrement perdu désormais ; combien de temps cette situation durera-t-elle encore, et faut-il même espérer que la communication pourra être rétablie tôt ou tard ? C’est là une question à laquelle il ne nous appartient pas d’apporter une réponse ; outre que nous ne voulons risquer aucune prédiction, la solution ne dépend que de l’Occident lui-même, car c’est en revenant à des conditions normales et en retrouvant l’esprit de sa propre tradition, s’il en a encore en lui la possibilité, qu’il pourra voir s’ouvrir de nouveau la voie qui mène au « Centre du Monde ».

1. Publié dans V. I., août-sept. 1929.⁠ ↑
2. Voir nos articles sur Le Cœur du Monde dans la Kabbale hébraïque et La Terre sainte et le Cœur du Monde, dans la revue Reg., juill.-août et sept.-oct. 1926.⁠ ↑
3. Il est bon de noter que les expressions qui sont employées ici évoquent l’assimilation qui a été fréquemment établie entre la construction du Temple, envisagée dans sa signification idéale, et le « Grand Œuvre » des hermétistes.⁠ ↑
4. La Kabbale juive, t. I, p. 509.⁠ ↑
5. La Kabbale, t. II, p. 116.⁠ ↑
6. Ibid., t. I, p. 501.⁠ ↑
7. Voir notre article sur Les pierres de foudre.⁠ ↑
8. Kêmi, en langue égyptienne, signifie « terre noire », désignation dont l’équivalent se retrouve aussi chez d’autres peuples ; de ce mot est venu celui d’alchimie (al n’étant que l’article en arabe), qui désignait originairement la science hermétique, c’est-à-dire la science sacerdotale de l’Égypte.⁠ ↑
9. Isis et Osiris, 33 ; traduction Mario Meunier, p. 116.⁠ ↑
10. Ibid., 32, p. 112. Dans l’Inde, c’est au contraire le Midi qui est désigné comme le « côté de la droite » (dakshina) ; mais, en dépit des apparences, cela revient au même, car il faut entendre par là le côté qu’on a à sa droite quand on se tourne vers l’Orient, et il est facile de se représenter le côté gauche du monde comme s’étendant vers la droite de celui qui le contemple, et inversement, ainsi que cela a lieu pour deux personnes placées l’une en face de l’autre.⁠ ↑
11. Isis et Osiris, 10, p. 49. On remarquera que ce symbole, avec la signification qui lui est donnée ici, semble pouvoir être rapproché de celui du phénix.⁠ ↑
12. Cette source est identique à la « fontaine d’enseignement » à laquelle nous avons eu précédemment l’occasion de faire ici même différentes allusions.⁠ ↑
13. C’est pourquoi la « fontaine d’enseignement » est en même temps la « fontaine de jouvence » (fons juventutis), parce que celui qui y boit est affranchi de la condition temporelle ; elle est d’ailleurs située au pied de l’« Arbre de Vie » (voir notre étude sur Le Langage secret de Dante et des « Fidèles d’Amour » dans V. I., févr. 1929) et ses eaux s’identifient évidemment à l’« élixir de longue vie » des hermétistes (l’idée de « longévité » ayant ici la même signification que dans les traditions orientales) ou au « breuvage d’immortalité », dont il est partout question sous des noms divers.⁠ ↑
14. Voir notre article sur La triple enceinte druidique ; nous y avons signalé précisément le rapport de cette figure, sous ses deux formes circulaire et carrée, avec le symbolisme du « Paradis terrestre » et de la « Jérusalem céleste ».⁠ ↑
15. Le labyrinthe crétois était le palais de Minos, nom identique à celui de Manu, donc désignant le législateur primordial. D’autre part, on peut comprendre, par ce que nous disons ici, la raison pour laquelle le parcours du labyrinthe tracé sur le dallage de certaines églises, au moyen âge, était regardé comme remplaçant le pèlerinage en Terre Sainte pour ceux qui ne pouvaient l’accomplir ; il faut se souvenir que le pèlerinage est précisément une des figures de l’initiation, de sorte que le « pèlerinage en Terre Sainte » est, au sens ésotérique, la même chose que la « recherche de la Parole perdue » ou la « queste du Saint Graal ».⁠ ↑
16. Analogiquement, au point de vue cosmogonique, le « Centre du Monde » est le point originel d’où est proféré le Verbe créateur, et il est aussi le Verbe lui -même.⁠ ↑
17. Il importe de se rappeler, à ce propos, que, dans toutes les traditions, les lieux symbolisent essentiellement des états. D’autre part, nous ferons remarquer qu’il y a une parenté évidente entre le symbolisme du vase ou de la coupe et celui de la fontaine dont il a été question plus haut ; on a vu aussi que, chez les Égyptiens, le vase était l’hiéroglyphe du cœur, centre vital de l’être. Rappelons enfin ce que nous avons déjà dit en d’autres occasions au sujet du vin comme substitut du soma védique et comme symbole de la doctrine cachée ; en tout cela, sous une forme ou sous une autre, il s’agit toujours du « breuvage d’immortalité » et de la restauration de l’« état primordial ».⁠ ↑
18. Saint-Yves d’Alveydre emploie, pour désigner les « gardiens » du Centre suprême, l’expression de « Templiers de l’Agartha » ; les considérations que nous exposons ici feront voir la justesse de ce terme, dont lui-même n’avait peut-être pas saisi pleinement toute la signification.⁠ ↑
19. Voir Le Langage secret de Dante et des « Fidèles d’Amour », dans V. I., févr. 1929.⁠ ↑
20. Ceci se rapporte à ce qu’on a appelé symboliquement le « don des langues » ; sur ce sujet, nous renverrons à notre article contenu dans le numéro spécial du V. I. consacré aux Rose-Croix.⁠ ↑

Глава 11 Стражи Святой земли¹

Среди прерогатив рыцарских орденов – и особенно тамплиеров, одной из самых известных, хотя отнюдь не самых понятных, являлась функция «хранителей Святой земли». Разумеется, если говорить о самом внешнем смысле, объяснение можно найти тотчас же в связи происхождения этих орденов с крестовыми походами, потому что для христиан, как и для евреев, «Святая земля» не может означать ничего, кроме Палестины. Однако вопрос становится гораздо более сложным, когда мы замечаем, что различные восточные организации несомненно инициатического характера, как Ассасины и Друзы, равным образом присвоили себе звание «стражей Святой земли». В самом деле, здесь речь больше не может идти о Палестине; и, кроме того, примечательно, что эти организации являют достаточно много черт, общих с западными рыцарскими орденами и что некоторые из них исторически были связаны с последними. Так что же следует в действительности понимать под «Святой землей»? И чему в точности соответствует роль «стражей», по-видимому, связанная с определённым типом посвящения, которое можно было бы назвать посвящением «рыцарским», понимая этот термин гораздо более широко, нежели обычно делают, тем более что аналогии, существующие между различными формами того, о чем идёт речь, вполне оправдывают такое расширение?

Мы уже упоминали, особенно в нашем исследовании «Царь Мира», что выражение «Святая земля» имеет определённое число синонимов: «чистая земля», «земля святых», «земля блаженных», «земля живых», «земля бессмертия», и что эти обозначения встречаются в традициях всех народов и что они всегда сущностно прилагаются к некоему духовному центру, локализация которого на определённой территории может, в зависимости от случая, быть понимаема или буквально, или символически – либо же одновременно и так и так. Всякая «Святая земля» описывается ещё и такими выражениями, как «центр мира» или «сердце мира», а это требует некоторых пояснений, так как подобные единообразные определения, хотя и по-разному применяемые, могли бы легко повлечь за собой некоторые смешения.

Если мы обратимся, например, к древнееврейской традиции, то увидим, что в Сефер Иецира говорится о «святом дворце» или о «внутреннем дворце», который есть подлинный «центр мира», в космогоническом значении этого термина; и мы увидим также, что этот «святой дворец» имеет свой образ в человеческом мире, благодаря пребыванию в некотором месте, именуемом Шехина, которая есть «реальное присутствие» божества.² Для народа Израиля этим местом пребывания Шехины был табернакль (mishkan), который именно поэтому рассматривался им как «сердце мира», будучи действительно духовным центром его собственной традиции. Этот центр, впрочем, вначале и не имел постоянного места пребывания; когда речь идёт о кочевом народе, а именно таков случай Израиля, его духовный центр должен перемещаться вместе с ним, оставаясь, однако, во время такого перемещения всегда одним и тем же. Место пребывания Шехины, говорит Вюльо, стало постоянным лишь в тот день, когда завершилось строительство Храма, для которого Давид заготовил золото, серебро и все остальное, что потом будет необходимо Соломону для завершения труда.³ Священная скиния Иеговы, место пребывания Шехины, есть Святая Святых, которая, в свой черед, есть сердце Храма, а последний и сам есть центр Сиона (Иерусалима), как Святой Сион есть центр земли Израиля, и как земля Израиля – есть центр мира.⁴ Здесь можно заметить серию расширений постепенно придаваемых идее центра в её приложениях, которые вводятся последовательно, так что наименование «центр мира» или «сердце мира», в конечном счете, распространяется на всю землю Израиля, поскольку последняя рассматривается как «Святая земля»; и нужно добавить, что, в этом же отношении, она получает также, среди других наименований, имя «земли живых». Говорится о «земле живых, включающей в себя семь земель», и Вюльо отмечает, что «эта земля есть Ханаан, в котором проживало семь народов»,⁵ что верно и в буквальном смысле, хотя равным образом возможна и символическая интерпретация. Само выражение «земля живых» есть точный синоним выражения «места бессмертия», и католическая литургия прилагает его к небесному месту пребывания избранных, которое в действительности олицетворялось и землей обетованной, потому что Израиль, проникая в неё, должен был увидеть конец своих терзаний. А с ещё одной точки зрения земля Израиля, понимаемая как духовный центр, была образом неба, поскольку, согласно иудейской традиции, «все, что делают израильтяне на земле, совершается в соответствии с тем, что происходит в мире небесном».⁶

То, что говорится здесь об израильтянах, равным образом может быть сказано обо всех народах – обладателях подлинно ортодоксальной традиции; и действительно, народ Израиля не единственный, который отождествил свою страну с «сердцем мира» и который видел в ней образ неба, а эти две идеи есть, по сути, одно и то же. Употребление такого же символизма встречается и у других народов, которые равным образом обладали «Святой землей», то есть страной, где был утвержден духовный центр, играющий для них сходную роль с Иерусалимским Храмом для евреев. В этом отношении роль Святой земли суть роль омфалоса, который всегда был видимым образом «центра мира» для народа, обитающего в месте его расположения.⁷

Символизм, о котором идёт речь, встречается особенно у древних египтян; согласно Плутарху, «египтяне называют свою страну Кемия⁸ и уподобляют её сердцу».⁹ Объяснение, которое дает этому автор, удивительно: «Область та теплая, влажная, расположенная в южных частях обитаемого мира, распростертая на юге, как в человеческом теле сердце располагается слева», потому что «египтяне считают восток лицом мира, север есть его правая, а юг – левая сторона».¹⁰ Все это достаточно поверхностные аналогии, подлинная же причина должна быть совсем иной, потому что то же сравнение с сердцем прилагалось к каждой земле, которой приписывался священный и «центральный» характер, каково бы ни было её географическое положение. Впрочем, согласно сообщению самого Плутарха, сердце, олицетворявшее Египет, в то же время олицетворяло и небо: «Египтяне, говорит он, изображают небо, которое не может постареть, потому что оно вечно, в виде сердца, помещенного на горящие угли, жар которых поддерживает его пыл».¹¹ Таким образом, в то время как сердце изображается сосудом, который есть нечто, описываемое средневековыми западными легендами в качестве «Святого Грааля», оно само, в свою очередь, является одновременно иероглифом и Египта, и Неба.

Вывод же из всего сказанного таков: есть столько же частных «Святых Земель», сколько и правильных традиционных форм, потому что они представляют духовные центры, соотносящиеся с этими различными формами. Но если один и тот же символизм прилагается единообразно ко всем этим «Святым землям», то это потому, что все данные духовные центры имеют аналогичную структуру, причем эта аналогия может проявляться даже в весьма и весьма тонких деталях. Ибо все эти частные центры суть образы одного и того же центра, высшего и единственного, который один и является подлинным «центром мира», но у которого они получают атрибуты, в качестве соучаствующих в его природе посредством прямой коммуникации, на которой зиждется традиционная ортодоксия как составляющей суть традиционной ортодоксии и в качестве реально представляющих его, более или менее внешним образом, в определённых условиях места и времени. Иными словами, существует истинная «Святая земля»– прототип всех остальных, духовный центр, которому подчинены все остальные, престол изначальной традиции, из которой были выведены все частные традиции, выведены путём адаптации к тем или иным определённым условиям эпохи и народа. Такая «Святая земля»– это в максимальной степени «высшая область», согласно смыслу санскритского слова paradeśa, которое халдеи превратили в пардес, а люди Запада – в парадис; это и в самом деле «земной рай», точка исхождения всякой традиции, имеющая в своем центре единственный источник, от которого расходятся четыре реки, текущие к четырем основным точкам;¹² она есть также «источник бессмертия», в чем легко убедиться, обратившись к первым главам Книги Бытия.¹³

Мы не можем и мечтать о том, чтобы возвратиться здесь ко всем вопросам, касающимся высшего центра и уже с той или иной мерой полноты рассмотренным нами в других местах, таким, как его более или менее тайное сохранение во все эпохи, от начала и до конца цикла, то есть от «земного рая» до Небесного Иерусалима, олицетворяющих две крайние фазы; многочисленные, обозначавшие его имена, такие, как Тула, Луз, Салим, Агартха; разнообразие символов, его олицетворявших, таких, как гора, пещера, остров и многие другие, по большей части тесно сопряженных с символизмом «полюса» или «оси мира». К этим изображениям мы можем присовокупить также и те, где он предстает как город, крепость, храм или дворец, согласно тому, в каком именно аспекте его рассматривают более частным образом. И здесь самое время напомнить – одновременно с Храмом Соломона, особенно непосредственно соприкасающимся с нашим сюжетом, тройную ограду, о которой мы говорили как об олицетворении инициатической иерархии некоторых традиционных центров,¹⁴ а также таинственный лабиринт, который в более сложной форме тоже соотносится с подобной концепцией – с той разницей, что здесь внимание сосредотачивается, прежде всего, на идее «хождения» к скрытому центру.¹⁵

Мы должны добавить теперь, что символизм «Святой земли» имеет двойственный смысл: прилагается ли он к высшему центру или к центру подчиненному, он в любом случае олицетворяет не только сам этот центр, но также, посредством совершенно естественной ассоциации, традицию, которая из него исходит или которая в нем хранится, т. е. в первом случае – изначальную традицию, а во втором – некую частную традиционную форму.¹⁶ Этот двойной смысл обнаруживается, и очень чётко, в символизме «Святого Грааля», который есть одновременно сосуд (grasale) и книга (gradale или graduale); этот последний аспект явно обозначает традицию, тогда как другой более прямо соотносится с состоянием соответствующим действительному обладанию этой традицией, т. е. «эдемским состоянием», если речь идёт об изначальной традиции. И тот, кто достиг этого состояния, тем самым реинтегрируется, возвращается в пардес, так что можно сказать, что отныне его жилище находится в «центре мира».¹⁷

Мы не без оснований сближаем здесь эти два символизма, потому что их близкое сходство показывает, что, когда говорят о «рыцарстве Святого Грааля» или о «стражах Святой земли», оба эти выражения подразумевают в точности одно и то же. И нам остается объяснить, в меру возможного, в чем именно состоит функция этих «стражей», бывшая также, в частности, и функцией тамплиеров.¹⁸

Чтобы хорошо понять суть дела, нужно проводить различие между хранителями традиции, функцией которых является её поддержание и передача, и теми, кто, в той или иной мере, допускается лишь к общению с ней и участию в ней.

Первые, держатели и распространители доктрины, стоят у источника, который есть именно центр; отсюда доктрина распространяется и распределяется по ступеням иерархии к различным степеням посвящения, согласно потокам, олицетворяемым реками земного рая – или, если есть желание прибегнуть к образу, о котором мы говорили недавно, каналами, идущими изнутри вовне и связующими между собой последовательные ограды, соответствующие этим различным уровням.

Следовательно, не все, даже внутри традиции, достигают одинаковой ступени и исполняют одну и ту же функцию; лучше даже разграничивать эти вещи, которые, хотя обычно в некотором роде и соотносятся между собой, но тем не менее всё же не жестко взаимозависимы, ибо может случиться, что какой-либо человек окажется достаточно интеллектуально годным для достижения самых высоких степеней, но именно поэтому не всегда способным исполнять все функции в инициатической организации. И разбирая сейчас только функции, скажем, что с этой точки зрения «стражи» находятся на границе духовного центра, понимаемого в его самом общем смысле, или у последней ограды, той самой, посредством которой этот центр разом и отделяется от «внешнего мира», и вступает в отношения с ним. Следовательно, её «стражи» несут двойную функцию: с одной стороны, они именно защитники «Святой земли», в том смысле, что они воспрещают доступ в неё тем, кто не обладает нужными качествами; и они же составляют то, что мы называем её «внешним покровом», т. е. скрывают её от взглядов непосвященных. С другой стороны, они же поддерживают определённые регулярные связи с тем, что находится вне её, на чем мы остановимся в дальнейшем.

Очевидно, что, выражаясь языком индусской традиции роль защитника представляет собой функцию кшатриев; а всякое «рыцарское» посвящение по самой своей сути адаптировано к природе людей, принадлежащих к касте воинов, т. е. кшатриев. Отсюда проистекают особые черты этой инициации и частные особенности используемого ей символизма и, в особенности, внедрение аффективного элемента, недвусмысленно обозначаемого словом «любовь», но мы достаточно говорили об этом, чтобы не задерживаться здесь ещё раз на том же.¹⁹ Но в случае тамплиеров есть и ещё нечто, достойное рассмотрения: хотя их инициация была по существу «рыцарской», как то и подобало их природе и выполняемой ими функции, они обладали двойственным характером совмещавшим в себе военные и религиозные элементы. И так оно и должно было быть, коль скоро они входили, как у нас есть веские основания полагать, в круг «стражей» высшего центра, где духовный авторитет и мирская власть объединяются в их общем принципе, который налагает печать этого единства на все, что непосредственно соприкасается с ним. В западном мире, где духовное принимает специфически религиозную форму, подлинные «стражи Святой земли», поскольку они имели статус в некотором роде официальный статус, должны были быть рыцарями, но такими рыцарями, которые бы при этом были ещё и монахами. Таковыми и были тамплиеры.

Это напрямую подводит нас к разговору о второй роли «стражей» высшего центра, роли, которая, как мы только что сказали, состоит в поддержании определённых внешних отношений и, особенно, добавим, в поддержании связи между изначальной традицией и традициями вторичными и производными. Для того, чтобы это было возможным, нужно для каждой традиционной формы иметь одну или несколько организаций, по всем внешним признакам принадлежащих этой же форме, но состоящих из людей, знающих, то что находится за пределами любых форм, знающих единственную доктрину, которая есть источник и существо всех остальных и которая есть не что иное, как изначальная традиция.

В мире иудеохристианской традиции подобная организация, вполне естественно, должна была избрать символом Храм Соломона; последний к тому же, давно прекратив материальное существование, и не мог в ту пору иметь никакого другого значения, кроме идеального, как образ высшего центра, которым является всякий подчиненный духовный центр. И сама этимология имени «Иерусалим» ясно показывает, что он всего лишь видимый образ таинственного Салима Мелхиседека. Если указанная черта была особенностью тамплиеров, то для выполнения предназначенной им роли, которая касалась некой определённой традиции, традиции относящейся к Западу, они должны были внешне оставаться связанными с формой этой традиции. Но в то же время внутреннее сознание подлинного доктринального единства должно было делать их способными к общению с представителями других традиций.²⁰ Этим и объясняются их связи с некоторыми восточными организациями и, в особенности, с теми, которые играли роль, сходную с их собственной.

С другой стороны, с учетом сказанного, можно понять, что разрушение ордена Храмовников повлекло для Запада разрыв регулярных отношений с «центром мира»; именно к XIV веку и следует возводить отклонение, которое неизбежно должно было стать результатом такого разрыва и которое, пустившись с тех пор в постепенный, но неуклонный рост, определяет трагическую картину наших реалий и поныне.

Сказанное не означает, что одним ударом были разорваны всякие связи; в течение достаточно длительного времени отношения в какой-то мере могли поддерживаться, но только тайно, посредством организаций типа fede santa или «адептов любви», таких, как «Рыцари Святого Грааля» и без сомнения ещё многие другие, но все они – так или иначе – наследники духа ордена Храмовников и имеющие с ними более или менее непосредственные родственные связи. Те же, кто сохранял этот живой дух и вдохновлял эти организации, никогда не объединяясь ни в какую определённую группировку, – это были те, кого назвали именем сущностно символическим: розенкрейцеры. Но настал день, когда и сами розенкрейцеры оказались вынуждены покинуть Запад, где условия жизни сделали их деятельность невозможной; говорят, тогда они ушли в Азию, в некотором роде поглощенные высшим центром, коего они являлись своего рода эманацией. У западного мира более нет «Святой земли», которую следовало бы сторожить, потому что путь, который ведет туда, отныне полностью утерян. Как долго продлится это положение, и можно ли надеяться, что рано или поздно связь будет восстановлена? Ответ на этот вопрос давать не нам: помимо того, что мы не хотим пускаться в рискованные предсказания, выбор зависит только от самого Запада, потому что, лишь вернувшись к нормальным условиям и возвратив себе дух своей собственной традиции, если у него ещё есть для этого возможность, он сможет вновь открыть путь, ведущий к «центру мира».

1. Опубл. в V.I., авг. – сент. 1929.⁠ ↑
2. См. наши статьи «Сердце мира в еврейской Каббале» и «Святая земля и сердце мира», в Reg., июль-август и сент. – окт. 1926. [Одна часть этих статей частично воспроизведена в работе «Царь Мира» (1927) гл. 3 и 6, а вторая в книге «Символизм креста» (1931) гл. 4 и 7].⁠ ↑
3. Стоит заметить, что употребляемые здесь выражения наводят на мысль о часто отмечаемом сходстве между строительством Храма, рассматриваемым в его идеальном значении, и «великим деланием» герметистов.⁠ ↑
4. «Каббала», т. 1, стр. 509.⁠ ↑
5. «Каббала», т. II, стр. 116.⁠ ↑
6. Там же, т. 1, стр. 501.⁠ ↑
7. См. гл. «Громовые камни».⁠ ↑
8. Кеми по-египетски означает «чёрная земля», обозначение, эквивалент которого встречается также и у других народов; от этого слова произошло слово алхимия (al в арабском языке всего лишь артикль), первоначально обозначавшее герметическую науку, то есть жреческую науку Египта.⁠ ↑
9. Исида и Озирис, 33; пер. Марио Менье, стр. 116.⁠ ↑
10. Там же, 32, стр. 112. В Индии же, напротив, именно юг обозначался как «правая сторона» (dakṣiṇa); однако, вопреки видимости, это, по сути, то же самое, так как речь идёт здесь о той стороне, которую имеют справа от себя, обращаясь лицом к востоку, и легко представить себе левую сторону мира простирающейся справа от созерцающего восток и наоборот. Так, как это имеет место для двух людей, обращенных лицом друг к другу.⁠ ↑
11. Исида и Озирис, 10, стр. 49. Легко заметить, что этот символ, с тем значением, которое придается ему здесь, может быть сближен с символом феникса.⁠ ↑
12. Этот источник идентичен также «источнику знания», на который нам уже случалось ссылаться даже на страницах этой статьи.⁠ ↑
13. Вот почему «источник знания» – есть в то же время «источник молодости» (fons juventis), потому что пьющий из него освобождается от условия времени; источник этот располагается у подножия «Древа жизни» (см. наше исследование Тайный язык Данте и «Адепты любви» в V.I., февр. 1929), а его воды явно тождественны «эликсиру долголетия» герметистов (идея «долголетия» имеет здесь то же значение, что и в восточных традициях) или «напитку бессмертия», о котором, под разными именами, речь идёт повсюду.⁠ ↑
14. См. нашу статью «Тройная друидическая ограда»; мы отличаем там именно связь этого изображения в обеих формах: круглой и квадратной, с символизмом «земного рая» и «Небесного Иерусалима».⁠ ↑
15. Критский лабиринт был дворцом Миноса, имя которого идентично имени Manu, изначального (примордиального) законодателя. С другой стороны, можно, на основании сказанного здесь, понять, почему прохождение лабиринта, начертанного на плитах пола некоторых церквей, в средние века считалось замещающим паломничество в Святую землю для тех, кто не мог совершить его. Нужно напомнить также, что паломничество было одним из олицетворений посвящения, так что «паломничество в Святую землю» в смысле эзотерическом есть то же самое что и «поиски утерянного слова» или «поиски Святого Грааля».⁠ ↑
16. Аналогически, с космогонической точки зрения, «центр мира» – есть и первоначальная точка, из которой проистекает Творящее Слово и также он сам по себе есть Слово как таковое.⁠ ↑
17. Важно напомнить в этой связи, что во всех традициях те или иные места сущностно символизируют различные состояния. С другой стороны, мы обращаем внимание, что существует очевидное сходство между символизмом сосуда или чаши и символизмом источника, о чем шла речь выше. Мы видели также, что у египтян сосуд был иероглифом сердца, жизненного центра существа. Напомним также то, что мы уже говорили в другой связи по поводу вина как заместителя ведической сомы и вина как символа тайной доктрины. Во всех этих случаях, в той или иной форме, речь всегда идёт о «напитке бессмертия» и о восстановлении «изначального состояния».⁠ ↑
18. Сент-Ив д’Альвейдр употребляет для обозначения «стражей» высшего центра выражение «тамплиеры Агартхи». Излагаемые нами здесь соображения позволят увидеть верность этого выражения, все значение которого, быть может, до конца не понимал и сам д’Альвейдр.⁠ ↑
19. См. Тайный язык Данте и «Адепты любви», в V.I., февр. 1929.⁠ ↑
20. Это имеет отношение к тому, что символически называлось «даром языков», о чем шла речь в нашей статье, опубликованной в специальном номере V.I., посвященном розенкрейцерам.⁠ ↑

Назад Далее

Минский корпус Рене Генона

Chapitre XI Les Gardiens de la Terre sainte1

Глава 11 Стражи Святой земли1

Поиск

Предложить правку

Chapitre XI Les Gardiens de la Terre sainte¹

Глава 11 Стражи Святой земли¹