Минский корпус Рене Генона

Глава XXVII Кажущееся безумие и скрытая мудрость

В конце предыдущей главы мы намекнули на некоторые более или менее необычные образцы поведения, которые могут в зависимости от ситуации происходить из совершенно разных причин. Верно, что в общем внешнее действие рассматривается не так, как у большинства людей, и что за этим действием не признается та важность, которая обычно ему придается; но в этом отношении нужно провести различие. Прежде всего мы должны уточнить, что то отделение от действия, о котором мы говорили в отношении «недеяния», – это прежде всего абсолютное безразличие к тому, что касается результатов, которые можно от него получить, потому что эти результаты, какими бы они ни были, на самом деле уже не влияют на существо, дошедшее до центра «космического колеса». Ко всему прочему очевидно, что такое существо никогда не будет действовать из необходимости и что при этом, если оно должно действовать согласно какому-нибудь мотиву, всецело осознавая, что это действие – это просто случайная видимость, иллюзорная с его точки зрения (разумеется, речь не идёт о точке зрения других существ, являющихся очевидцами этого действия), ему вовсе не обязательно достигать этого способом, внешне отличным от способов других людей, по крайней мере если у него нет каких-то особых мотивов. Легко понять, что это совершенно отличается от позиции квиетистов и других более или менее «нерегулярных» мистиков, которые, претендуя на то, чтобы пренебрегать действием (хотя им ещё весьма далеко до той точки, где действие предстает совершенно иллюзорным), прежде всего находят предлог, чтобы делать все что угодно согласно импульсам инстинктивной или «подсознательной» части своего существа, что, очевидно, несет риск всякого рода злоупотреблений, расстройств или отклонений и во всяком случае имеет по меньшей мере серьёзную опасность свободного и бесконтрольного развития низших возможностей вместо попытки возгосподствовать над ними, что, впрочем, несовместимо с крайней пассивностью мистиков этого типа.

Можно также спросить, до какой степени безразличие, демонстрируемое в таком случае, является реальным (и может ли оно быть реальным у того, кто не достиг центра и потому не освободился от всех «периферийных» обстоятельств), ибо иногда очевидно, что эти самые мистики предаются причудам совершенно добровольно: именно среди квиетистов в буквальном-смысле слова в конца XVII в. сформировалось объединение, называемое «Святым детством» (Sainte Enfance), в котором они старались подражать всему, что делают и говорят дети. Они намеревались практиковать буквально, насколько возможно, евангельское наставление «будьте как дети»; но здесь это поистине «буква, которая умерщвляет», и удивительно, что такой человек, как Фенелон, поддался на эту пародию, потому как едва ли возможно назвать иначе эту внешнюю имитацию детей взрослыми, которая неизбежно имеет искусственный и навязанный характер и тем самым несет в себе нечто карикатурное. В любом случае это притворство, поскольку в целом оно едва ли согласуется с квиетистской концепцией, исходя из которой существо должно в некотором роде отделять своё сознание от действия, и, следовательно, никогда не стараться совершать действие каким-то особым, определённым образом. Мы не хотим при этом сказать, что некоторая симуляция, будь то симуляция безумия (и симуляция детства не так далека от неё, прежде всего внешне) не может быть никогда оправдана, даже у простых мистиков; но это оправдание возможно только при условии принятия точки зрения совершенно иной, нежели точка зрения квиетизма. Мы имеем в виду в первую очередь некоторые случаи, часто встречающиеся в восточных формах христианства (где, стоит заметить, сам мистицизм не имеет в точности такого же смысла, как в его западной форме): действительно, восточная агиография «говорит о странных и необычных путях святости, о «Христа ради юродивых», совершающих нелепые поступки, чтобы под отталкивающей личиной безумия скрыть свои духовные дары от взоров окружающих, или, вернее, вырваться из уз мира сего в их наиболее глубоком и наименее приемлемом для разума смысле – освободиться от уз своего «социального я»1. Понятно, что эта видимость безумия является на самом деле средством (хотя, возможно, и не единственным) избегания нескромного любопытства, а также всяких социальных обязательств, с трудом совместимых с духовным развитием; но важно заметить, что в этом случае речь идёт об отношении к внешнему миру, составляющем своего рода «защиту» от него, а не о средстве, которое должно само по себе привести к некоторым внутренним состояниям, как в случае квиетистов, о которых мы только что говорили. Нужно добавить, что такая симуляция довольно опасна: она легко может мало-помалу привести к реальному безумию, и прежде всего у мистика, который по определению никогда не является господином своих состоянии в полной мере. При этом между простой симуляцией и собственно безумием может существовать множество степеней более или менее выраженной неуравновешенности, а всякая неуравновешенность обязательно является препятствием, которое до тех пор, пока оно существует, противостоит гармоничному и полному развитию высших возможностей существа.

Это ведет нас к рассмотрению другого случая, который внешне может казаться довольно похожим, но по сути они весьма различны во множестве отношений: это те, кого в исламе называют маджзубами. Их внешний вид весьма необычен, и они сильно напоминают «юродивых», о которых мы только что говорили, но здесь речь уже не идёт ни о симуляции, ни о мистицизме, хотя, конечно, сторонний наблюдатель может легко впасть в такую иллюзию. Маджзуб обычно состоит в каком-то тарикате, и поэтому он следует инициатическому пути, по крайней мере на его первых стадиях, что, как мы часто говорили, несовместимо с мистицизмом; но в некоторый момент он ощущает «притяжение» («джазб», откуда и слово «маджзуб») духовной стороны, которое из-за отсутствия адекватной подготовки и достаточно «активной» позиции вызывает неуравновешенность и как бы «раскол», если так можно сказать, между различными элементами его существа. Высшая часть, вместо того чтобы увлечь за собой низшую часть и заставить её участвовать в возможной для неё степени в её собственном развитии, напротив, отделяется и оставляет её, так сказать, позади2; и это может вызвать только фрагментарную и более или менее беспорядочную реализацию. На самом деле с точки зрения полной и нормальной реализации никакой элемент бытия не является по-настоящему ничтожным – даже принадлежащий низшему порядку элемент нужно рассматривать как имеющий малейшую реальность (но не как не имеющий никакой реальности). Нужно лишь всегда поддерживать каждую вещь на том месте, которая ей принадлежит в иерархии степеней бытия; и это в равной степени верно в отношении внешнего действия, которое в целом является лишь деятельностью, присущей некоторым его элементам. Но в силу неспособности «объединить» своё существо маджзуб «теряет опору» и как бы «выходит из себя». Именно в силу того, что он уже не является господином своих состояний, но только в силу этого, он сравним с мистиком; и, хотя он на самом деле не является ни сумасшедшим, ни притворщиком (это последнее слово не обязательно употребляется здесь в негативном смысле, как уже можно понять по тому, что сказано выше), он кажется безумцем3. Это неоспоримое отклонение от инициатического пути, как и у производителей более или менее необычных «феноменов», особенно часто встречающихся в Индии; и, помимо того, что духовное развитие и первых, и вторых никогда не сможет дойти до совершенства, есть ещё одна причина сближать эти два случая.

То, что мы только что сказали, относится, естественно, к настоящим маджзубам; но, кроме них, могут существовать и ложные. И здесь нужно приглядеться повнимательнее к сущностным различиям, ибо сама эта симуляция может иметь два совершенно противоположных подвида. Есть обычные притворщики, которых можно назвать также «создателями подделок»: они находят выгоду в том, что прикидываются маджзубами, чтобы вести в некотором роде «паразитарное» существование. Очевидно, они не представляют ни малейшего интереса и в целом являются простыми нищими, которые, совершенно как фальшивые больные или другие притворщики этого рода, демонстрируют особое мастерство в исполнении своего ремесла. Но, кроме того, бывает и так, что человек, достигший высокой степени духовного развития, прячется среди маджзубов – по разным причинам, но прежде всего чтобы оставаться незамеченным и не позволить толпе увидеть, кто он такой на самом деле; и даже святой (wali) в своих связях с внешним миром (чья природа и мотивы обязательно ускользают от понимания обычных людей) может также иногда принимать видимость маджзуба. Но, помимо намерения скрыться, которое встречается во всех этих случаях, их нельзя сравнивать с юродивыми, которые не достигли такого уровня и являются лишь мистиками особого рода; разумеется, здесь совершенно отсутствуют опасности, на которые мы указали в этом отношении, потому что речь идёт о существах, чье реальное состояние более не может быть затронуто этими внешними проявлениями.

Здесь нужно заметить, что то же самое относится и к производителям «феноменов», на которых мы намекали выше, – и это ведет нас непосредственно к «жонглерам», чье поведение во всех традиционных формах так часто служило «маскировкой» для посвященных высокого ранга, прежде всего тогда, когда они осуществляли во внешнем мире некую особую «миссию». Под жонглером на самом деле не нужно понимать только «фокусника» согласно весьма узкому смыслу, который современные люди придали этому слову: с нашей точки зрения, человек, который воспроизводит подлинные «феномены» психического порядка, как раз относится к этой категории, потому как в реальности жонглер – это тот, кто забавляет толпу, исполняя диковинные вещи, или даже просто своим необычным поведением4. Так это понималось в Средине века, где жонглер в некотором роде отождествлялся с шутом; и в то же время известно, что шут также назывался и «дураком», хотя и не был таковым на самом деле, что демонстрирует довольно тесную связь между различными случаями того, о чем мы только что говорили. Если добавить к этому, что жонглер (как, впрочем, и маджзуб) обычно является «бродягой», легко понять преимущества его роли, когда речь идёт об избегании внимания профанов или отвлечении его от того, чего они не должны знать либо по причинам простой уместности, либо по другим причинам более глубокого порядка5. Действительно, безумие в итоге является одной из самых непроницаемых масок, которые мудрость может использовать в силу того, что та составляет её крайнюю противоположность, именно поэтому в даосизме «бессмертные», когда они проявляются в нашем мире, всегда принимают более или менее странное и даже смешное обличье, даже не свободное от некоторой «вульгарности»; но эта последняя черта относится к другой стороне этого вопроса.

  1. 1. Владимир Лосский, «Очерк мистического богословия Восточной Церкви», стр. 17 [французского издания].⁠ 
  2. 2. Разумеется, эта связь не может никогда быть разорвана полностью, потому как за этим тотчас последовала бы смерть; но она крайне ослаблена и как бы «расслаблена», что, впрочем, происходит в той или иной степени во всех случаях неуравновешенности.⁠ 
  3. 3. Именно поэтому в обыденной речи слово «маджзуб» иногда используется как своего рода эвфемизм для слова «маджнун» – «сумасшедший».⁠ 
  4. 4. Этимологически жонглер (из лат. joculator) – это собственно «шутник» (plaisant), какими бы ни были «шутки», которыми он занимается.⁠ 
  5. 5. Настоящие жонглеры и маджзубы также могут в силу тех же преимуществ помогать «передавать» некоторые вещи, не осознавая их; но это другой вопрос, которого мы здесь не касаемся.⁠ 

Поиск

Если вы хотите стать патроном, чтобы
перевод этого текста появился в корпусе раньше —
свяжитесь с редактором по почте
или через Telegram.

Предложить правку