Минский корпус Рене Генона

Восходящая и нисходящая реализацияА

В тотальной реализации существа имеет смысл рассмотреть два аспекта, в некотором роде соответствующих двум её фазам – «восходящей» и «нисходящей». Рассмотрение первой фазы, в которой существо, вышедшее из некоторого состояния проявления, поднимается до отождествления со своим непроявленным принципом, не может вызвать никакой трудности, потому что в первую очередь именно она всегда недвусмысленно указывалась как процесс и сущностная цель всякой инициации, граничащая с «выходом из космоса», как мы объяснили в более ранних статьях, и в итоге с освобождением от условий, ограничивающих всякое определённое состояние существования. Напротив, если говорить о второй фазе «возвращения» в проявленное, то кажется, что о ней говорится реже и в лучшем случае не очень ясно, а иногда даже, можно сказать, с определёнными оговорками или колебаниями; впрочем, объяснения, которые мы собираемся здесь дать, позволят их понять. Без сомнения, именно поэтому эта фаза легко дает повод к недоразумениям как в том, что касается ошибочного восприятия этой точки зрения как более или менее исключительной, так и в том, что принимают за подлинный характер того «возвращения», о котором идёт речь.

Прежде всего мы рассмотрим то, что можно назвать принципиальным вопросом, то есть саму причину, по которой всякое традиционное учение при условии, что оно представляется в по-настоящему полной форме, на самом деле не может смотреть на вещи иначе: и эту причину можно понять без труда, если обратиться к учению веданты о четырёх состояниях Атмана, как они описаны, в частности, в Мандукья-упанишаде1. Действительно, существует три состояния, представленные в человеческом существе при бодрствовании, сне и глубоком сне и соответствующие телесному проявлению, тонкому проявлению и непроявленному; но за пределами этих трёх состояний – следовательно, за пределами непроявленного, – есть и четвертое, которое может быть названо «непроявленным и не непроявленным», потому что оно является принципом первого и второго и в силу этого включает сразу проявленное и непроявленное. И, хотя существо на самом деле достигает «я» в третьем, непроявленном состоянии, последней целью является четвертое: только в нем полностью реализовано «высшее тождество», ибо Брахма является одновременно «сущим и не сущим» (sadasat), «проявленным и непроявленным» (vyaktâvyakta), «звуком и тишиной» (śabdâshabda) без чего он не был бы на самом деле абсолютной тотальностью; и если реализация останавливается на третьем состоянии, она подразумевает только второй из двух аспектов, который язык может выразить только в негативной форме. Итак, как говорит Ананда К. Кумарасвами в недавней работе2, нужно выйти за пределы проявленного (то, что представлено выражением «за пределы Солнца»), чтобы достичь непроявленного («тьмы», понимаемой здесь в высшем смысле), но последняя цель состоит в том, чтобы выйти за пределы непроявленного. Цель пути не достигнута, пока Атман не познан сразу как проявленный и как непроявленный: следовательно, чтобы его достичь, нужно выйти ещё и «за пределы тьмы», или, как это выражено в некоторых текстах, «увидеть другой лик тьмы». В противном случае Атман может «сиять» в себе, но не «излучать»; он тождественен Брахману, но лишь в одной природе, а не в той двойной природе, которая включена в Его единую сущность3.

Здесь нужно предвидеть возможное возражение: можно на самом деле заметить, что между проявленным и непроявленным нет никакой общей меры: первое как бы является полным нулем по отношению ко второму, и, помимо того, непроявленное, будучи уже в себе самом принципом проявленного, должно некоторым образом содержать его в себе. Все это совершенно верно, но не менее верно и то, что проявленное и непроявленное, как мы их здесь рассматриваем, предстают и как два элемента оппозиции; и эта оппозиция, даже если она лишь иллюзорна (как, впрочем, по сути, иллюзорна всякая оппозиция), должна быть тем не менее в итоге разрешена; и это может произойти только при выходе за пределы и одного, и другого. С другой стороны, если проявленное нельзя назвать реальным в абсолютном смысле слова, тем не менее само по себе оно обладает определённой реальностью – без сомнения, относительной и случайной, но всё же реальностью, потому что не является небытием, что было бы непостижимо, потому как это исключало бы его из универсальной возможности. Следовательно, в конечном итоге нельзя сказать, что проявленным можно пренебречь, хотя так может показаться при его сравнении с непроявленным; и это может даже быть одной из причин, по которым то, что связано с ним в реализации, может оказаться иногда менее заметным и как бы находящимся в тени. Наконец, проявленное в принципе включено в непроявленное в качестве совокупности возможностей проявления, но не в качестве того, что проявлено на самом деле. Чтобы это понять, нужно вернуться, как мы уже сказали, к принципу, общему для проявленного и непроявленного, который поистине является высшим Принципом, из которого все исходит и в котором все примиряется; и, как будет лучше видно ниже, так и должно быть, чтобы произошла полная и тотальная реализация «универсального человека».

Теперь возникает другой вопрос: как мы только что сказали, речь здесь идёт о различных этапах одного и того же пути, или, точнее, об одном этапе и конечной цели этого пути, и весьма очевидно, что так и должно быть на самом деле, потому что тем самым реализация продолжается до своего итогового завершения; но как можно говорить о «восходящей» и «нисходящей» фазах, как мы сказали в самом начале? Если оба эти представления правомерны, они должны относиться к разным точкам зрения, чтобы не противоречить друг другу. Но прежде чем увидеть, как они могут на самом деле быть совместимыми, мы можем отметить, что во всяком случае эта совместимость возможна только при условии того, что это «возвращение» не должно пониматься как нечто вроде «отступления» или «шага назад», что, впрочем, несовместимо с тем фактом, что все приобретенное существом в ходе инициатической реализации в каком-то роде является постоянным и окончательным. Следовательно, здесь нет ничего сравнимого с тем, что происходит в случае быстротечных «мистических состояний», таких как «экстаз», после которых существо вновь оказывается в земном человеческом состоянии со всеми индивидуальными ограничениями, которые его обусловливают, сохраняя эти состояния в своем текущем сознании только в качестве косвенного и всегда более или менее несовершенного отражения4. Едва ли нужно говорить о том, что это «возвращение» нельзя уподоблять тому, что описывается как «нисхождение в ад», – как известно, второе имеет место в начале самого собственно инициатического процесса: оно играет «очистительную» роль в исчерпании некоторых низших возможностей существа и явно не имеет более никакой причины существования далее, и прежде всего на том уровне, о котором идёт речь. Добавим ещё, чтобы не обойти молчанием ни одно из возможных недоразумений, что здесь нет совершенно ничего общего с тем, что можно назвать «реализацией наоборот», которая имеет смысл, только если она принимает «нисходящее» направление, начиная с человеческого состояния, но её смысл является собственно «адским» или «сатанинским», и, следовательно, она может принадлежать только к области «контринициации»5.

При этом становится легко понять, что точка зрения, согласно которой реализация целиком предстает как путешествие по одному в некотором роде «прямолинейному» пути, – это точка зрения самого совершающего его существа, так как для этого существа никогда не встанет вопрос о возвращении назад, в условия какого-либо из состояний, которые им уже пройдены. Что касается точки зрения, с которой эта реализация принимает вид «восходящей» и «нисходящей» фаз, то в целом она может быть точкой зрения других существ, остающихся в условиях проявленного мира. Но можно задать вопрос: как постоянное движение может облечься, пусть даже внешне, в видимость совокупности двух движений, идущих друг за другом в противоположных направлениях? Существует геометрическое представление, которое позволяет разъяснить эту мысль насколько возможно: если рассмотреть круг, помещенный вертикально, то движение одной половины окружности будет «восходящей», а другой – «нисходящей». При этом, однако, это движение никогда не прекращается; более того, в ходе этого движения нет никакого «разворота», потому что оно не проходит заново ни одну часть окружности, которую оно уже прошло. Здесь мы видим завершенный цикл, но если вспомнить, что по-настоящему замкнутых циклов существовать не может, как мы объяснили в других работах, то можно понять, что совпадение точки завершения с точкой начала (или, иными словами, возвращение существа в проявленное состояние, из которого оно вышло) является лишь видимостью, существующей для других, но не «реальностью» для этого существа. С другой стороны, это рассмотрение цикла здесь тем более естественно, что то, к чему оно отправляет, имеет точное «макрокосмическое» соответствие в фазах «вдоха» и «выдоха» вселенского проявления. Наконец, можно заметить, что прямая линия является «пределом» в математическом смысле этого слова, бесконечно растущей окружности. Так как расстояние, пройденное в ходе реализации (или, скорее, то, что обозначается расстоянием при использовании пространственного символизма), поистине находится за пределами всякой определимой меры, в реальности нет никакой разницы между движением по окружности, о котором мы только что сказали, и движением оси, которая всегда остается вертикальной во всех своих непрерывных частях, что окончательно примиряет разные представления, соответствующие двум точкам зрения – «внутренней» и «внешней».

Мы думаем, что уже сейчас согласно этим соображениям можно в достаточной мере понять подлинный характер «нисходящей» (или кажущейся таковой) фазы. Но можно ещё спросить, каково различие между реализацией, остановившейся на «восходящей» фазе, и реализацией, включающей «нисходящую» фазу, в связи с инициатической иерархией, и именно это мы более тщательно исследуем ниже.

Тогда как существо, которое остается в непроявленном, осуществило реализацию только «для себя самого», существо, которое затем «возвращается» в том смысле, что мы уточнили ранее, по отношению к проявлению играет роль, которую выражает символизм солнечного «излучения», освещающего все вещи. В первом случае, как мы уже сказали, Атман «сияет», но не «излучает»; нужно, однако, рассеять здесь одно недоразумение: в этом отношении слишком часто говорят об «эгоистической» реализации, что поистине не имеет смысла, потому что здесь больше нет эго, то есть индивидуальности. Ограничения, которые составляют её как таковую, уже неизбежно упразднены, чтобы существо могло «утвердиться» в непроявленном. Такая ошибка явно подразумевает грубую путаницу «я» и «Я»: мы сказали, что это существо совершило реализацию «для себя самого», а не «для него самого», и это не просто фигура речи, а важнейшее различие, касающееся самой сути того, о чем идёт речь. Тем не менее между двумя этими случаями существует различие, подлинный смысл которого можно лучше понять, если обратиться к способам описания соответствующих состояний в различных традициях, поскольку даже если «нисходящая» реализация как фаза инициатического процесса в общем описывается более или менее обтекаемо, всё же можно легко найти примеры, весьма ясно предполагающие её существование и не дающие почву для какого-либо возможного сомнения.

Прежде всего возьмем, возможно, самый известный, если не самый понятный пример: различие, о котором идёт речь, в общем является различием между пратьекабуддой и бодхисаттвой6; и в этом отношении особенно важно заметить, что путь, имеющий своей целью первое из этих двух состояний, обозначается как «малый путь», или, если хотите, «меньший путь» (хинаяна), что подразумевает, что он не свободен от некого ограниченного характера, тогда как то, что ведет ко второму состоянию, считается поистине «великим путём» (махаяна), являющимся полным и совершенным во всех отношениях. Это позволяет ответить на возражение, которое могло бы возникнуть из того факта, что в целом состояние Будды считается выше состояния бодхисаттвы: в случае пратьекабудды это превосходство не может не быть очевидным, и оно вытекает главным образом из характера «безмятежности», которым бодхисаттва явно не обладает, – мы говорим «явно», потому что нужно различать «реальность» существа и роль, которую он играет по отношению к проявленному миру, или, иными словами, то чем он является сам по себе, и то, чем он кажется для обычных существ (мы, впрочем, обнаружим то же самое различие в случаях, принадлежащих другим традициям). Верно, что с экзотерической точки зрения бодхисаттве остается ещё один последний этап для достижения совершенного состояния Будды; но при экзотерическом подходе именно так вещи и предстают, когда их рассматривают с внешней стороны; и так и должно быть, чтобы бодхисаттва исполнял свою функцию, указывая путь другим существам: он «так ушедший» (татхагата), и именно так должны уйти те, кто может достичь, как он, высшей цели; следовательно, нужно, чтобы само существование, в котором он совершает свою «миссию», чтобы быть поистине «образцовым», должно представляться в некотором роде как бы повторением пути. Что касается заявлений, что речь на самом деле идёт о несовершенном состоянии или состоянии меньшей степени реализации, можно сказать, что это совершенно равноценно упущению из виду «трансцендентной» стороны существа бодхисаттвы. Возможно, это соответствует некоторым нынешним «рациональным» интерпретациям, но делает совершенно непонятным весь символизм, касающийся жизни бодхисаттвы, который дарует ему с самого начала собственно «аватарический» характер, то есть реально показывает его как «нисхождение» (собственный смысл слова avatāra), в силу которого принцип или существо, которое представляет его, потому что оно отождествлено с ним, проявлено во внешнем мире, что, очевидно, не влияет на неизменность принципа как такового7.

В исламской традиции то, о чем мы только что сказали, имеет свой эквивалент в гораздо большей мере, учитывая различие точек зрения, свойственных разным традиционным формам: этот эквивалент состоит в различии между случаями святого (вали) и пророка (наби). Существо может быть вали только «для себя», если можно так выразиться, без какого-либо проявления вовне; напротив, наби является таковым только потому, что обладает функцией, которую он осуществляет в отношении других существ. Тем более то же самое истинно в отношении посланника (расул), который также является наби, но чья функция отсылает к универсальности, тогда как функция простого наби может быть более или менее ограничена в том, что касается её масштаба и цели8. Может даже показаться, что здесь не должно быть явной двусмысленности, которую мы видели только что в случае бодхисаттвы, потому что превосходство наби по отношению к вали в общем признается и даже считается очевидным; и всё же иногда утверждают, что «место» (maqâm) вали само по себе выше, чем место наби, потому что оно, по сути, подразумевает состояние божественной «близости», в то время как наби в силу своей функции обязательно обращен к творению. Но это опять же внешний лик, лишь один из двух ликов реальности, и нужно понимать, что он представляет аспект, добавляющийся к другому без какого-либо его разрушения или даже влияния9. На самом деле состояние наби подразумевает прежде всего состояние вали, но в то же время и что-то большее. Следовательно, у вали есть нечто вроде «недостатка» – не в том, что касается его глубинной природы, а в том, что касается того, что можно назвать его степенью универсализации; этот «недостаток» соответствует тому, что мы сказали о существе, которое остановилось на состоянии непроявленности без «возвращения» в проявление; и универсальность достигает своей реальной полноты в расуле, который также поистине и полностью является «универсальным человеком».

В таких случаях ясно видно, что существо, которое «возвращается», по отношению к проявлению обладает функцией, чей в некотором роде исключительный характер демонстрирует, что оно не оказывается вновь в состоянии, сравнимым с состоянием обычных существ. Можно сказать, что у этих существ есть своя «миссия» в истинном смысле слова. В некотором роде всякое проявленное существо имеет свою «миссию», если понимать под этим просто то, что оно должно занимать своё собственное место в мире и что оно является необходимым элементом всей совокупности; но это здесь мы понимаем под миссией нечто иное и речь идёт о «миссии» совершенно иного масштаба, происходящей непосредственно из трансцендентного и принципиального порядка и выражающей нечто из этого порядка в проявленном мире. Как «возвращение» предполагает предварительный «подъем», так и эта «миссия» обязательно предполагает абсолютную внутреннюю реализацию; будет небесполезным повторить, главным образом для нашей эпохи, в которой множество людей воображают, что можно запросто иметь более или менее необычные «миссии», что без этого сущностного условия эта «миссия» обязательно будет чистой иллюзией.

После всего этого мы должны акцентировать внимание на одном аспекте «возвращения», который, как нам кажется, объясняет во многих случаях тот факт, что этот мотив обходится молчанием или окружен недомолвками, как бы о нем опасались говорить ясно: речь идёт о том, что можно назвать его «жертвенным» аспектом. Прежде всего нужно ясно понимать, что мы используем здесь слово «жертвоприношение» не в простом «моральном» смысле, который ему обычно придается и который является лишь одним из примеров вырождения современного языка, умаляющего и искажающего все вещи, чтобы опустить их на чисто человеческий уровень и загнать в условные рамки «обычной жизни». Напротив, мы берем это слово в его истинном и изначальном смысле, со всем тем, что оно включает реального и даже сущностно «технического». На самом деле роль существ, о которых идёт речь в описанных нами случаях, не будет иметь ничего общего с «альтруизмом», «гуманизмом», «филантропией» и другими воспеваемыми моралистами пошлыми идеалами, которые зачастую не только явно лишены всякого трансцендентного или надчеловеческого характера, но доступны первому попавшемуся профану10.

Существо, реализовавшее своё тождество с Атманом и своё «возвращение» в проявление (или то, что кажется таковым с точки зрения последнего, но в реальности является лишь простой универсализацией самого этого тождества), – это не что иное, как «Атман, воплощенный в мирах». Это позволяет сказать, что на самом деле «возвращение» для него – это не что иное, как сам процесс вселенского проявления. Этот процесс часто традиционно описывается как «жертвоприношение»: в ведийском символе это жертвоприношение маха-пуруши, то есть «вселенского человека», с которым, согласно тому, что мы уже сказали, существо, о котором идёт речь, на самом деле отождествляется; и это изначальное жертвоприношение не только должно пониматься в строго ритуальном смысле, а не в смысле более или менее смутно «метафорическом», – это, по сути, прототип всех ритуалов жертвоприношения11.

Следовательно, существо, обладающее «миссией» в том смысле, который мы дали этому слову выше, буквально является «жертвой»; впрочем, разумеется, это вовсе не подразумевает в общем случае, что его жизнь должна окончиться насильственной смертью, потому что в реальности эта его жизнь во всей её совокупности уже является следствием жертвоприношения12. Можно сразу же заметить, что именно здесь лежит глубинное разъяснение колебаний и «искушений», которые – какова бы ни была их особая форма – во всех традиционных источниках приписываются пророкам и даже аватарам, когда они в некотором роде оказываются перед «миссией», которую они должны осуществить. Эти колебания, по сути, являются колебаниями Агни перед тем, как стать возничим «космической колесницы»13, как говорит Кумарасвами в работе, которую мы уже цитировали, связывая все эти случаи с «вечным аватаром», с которым они являются одним и тем же в своей самой глубинной «истине»; и, конечно же, искушение пребывать в «ночи» непроявленного понятно без труда, поскольку нельзя оспаривать, что в этом, высшем смысле «ночь лучше дня»14. Той же причиной Кумарасвами обоснованно объясняет тот факт, что Шанкарачарья всегда явно старался избежать рассмотрения «возвращения», даже когда комментировал тексты, смысл которых достаточно ясно его подразумевает. Действительно, кажется абсурдным приписывать такое отношение отсутствию знания или непониманию учения: следовательно, оно может пониматься только как своего рода отступление перед перспективой «жертвоприношения», и, следовательно, как сознательная воля не приподнимать завесу, скрывающую «другой лик тьмы»; и, обобщая вышесказанное, такова главная причина умолчания, обычно окружающего этот вопрос15. Впрочем, в качестве дополнительной причины можно добавить опасность, которую несет это рассмотрение, будучи неверно понятным – для некоторых оно служит предлогом оправдать свою страсть «остаться в мире», обманываясь самим насчет её истинной природы. Потому как речь идёт вовсе не о том, чтобы остаться, а совсем об ином – о том, чтобы вновь прийти после того, как ушел, и этот предварительный «уход» возможен только для существа, в котором больше не осталось никакой страсти и никакой иной индивидуальной привязанности; нужно постараться не ошибиться в этом важном вопросе, иначе есть риск не увидеть никакой разницы между последней реализацией и простым началом реализации, остановленной на стадии неспособности перейти даже пределы индивидуальности.

Итак, возвращаясь к идее жертвоприношения, мы должны сказать, что она содержит ещё и другой аспект, который выражается непосредственно в этимологии слова «приносить в жертву» (sacrifier), – это как раз sacrum facere, то есть «делать священным» объект жертвоприношения. Наряду с тем, что рассматривается обычно, то, что мы имели в виду выше, говоря о «жертве» как таковой, уместно рассмотреть и этот аспект. На самом деле именно жертвоприношение налагает на обладающих «миссией» существ «священный» характер в полном смысле этого термина. Этот характер явно свойственен функции, наделяет которой как раз жертвоприношение, более того, поскольку это также содержится в изначальном смысле слова «священный», именно оно делает из них существ, «стоящих особняком», то есть сущностно иных по сравнению с проявленными существами, а также теми, кто, достигнув реализации «Я», просто остается в непроявленном. Их действие, даже когда оно внешне напоминает действие обычных существ, в реальности не имеет с ним никаких связей, выходя за рамки простой внешней видимости; оно в своей «истине» неизбежно недоступно индивидуальным способностям, потому как происходит непосредственно из невыразимого. Этот характер также хорошо демонстрирует, что речь идёт, как мы уже сказали, об исключительных случаях: и действительно, существа в человеческом состоянии, обладающие подобной «миссией», конечно же, составляют лишь ничтожное меньшинство по сравнению с безграничным множеством существ, не претендующих на эту роль; с другой стороны, если состояния существа безгранично множественны, какая же причина препятствует признать, что всякое существо в том или ином состоянии имеет возможность достичь этой высшей степени духовной иерархии?

  1. А. Эта работа была опубликована в книге «Инициация и духовная реализация», в главе XXXII «Восходящая и нисходящая реализация».⁠ ↑
  2. 1. См. «Человек и его осуществление согласно Веданте», гл. XII-XVII.⁠ ↑
  3. 2. Notes on the Katha Upanishad, стр. 3.⁠ ↑
  4. 3. См. «Брихадараньяка-упанишада», II, 3.⁠ ↑
  5. 4. Нужно добавить в этом отношении, что, помимо «мистических состояний», нечто подобное может иметь место и в случае подлинной метафизической реализации, но оставшейся неполной и виртуальной; без сомнения, самый известный его пример предлагает жизнь Плотина. На языке исламского taṣawwuf речь идёт о hâl, или переходном состоянии, которое не было зафиксировано и преобразовано в maqâm. то есть в постоянное «место», приобретаемое раз и навсегда, какой бы ни была степень реализации, которой она соответствует.⁠ ↑
  6. 5. Прохождение такого «нисходящего» пути со всеми последствиями, которые он подразумевает, может рассматриваться в полной мере только в крайнем случае «святых Сатаны» (awliyâ es-Shaytân, см. «Символизм креста», стр. 186).⁠ ↑
  7. 6. Случай пратьекабудды является одним из тех случаев, к которым западные интерпретации более чем охотно прилагают термин «эгоизм», абсурдность чего мы только что отметили.⁠ ↑
  8. 7. Можно дополнительно сказать, что такое существо, ответственное за все духовные влияния, свойственные его трансцендентному состоянию, становится «носителем», при помощи которого эти влияния направляются в наш мир: это «нисхождение» духовных влияний довольно отчетливо указывается в имени «Авалокитешвара», и это также одно из главных и «благоприятных» обозначений перевёрнутого треугольника. Добавим, что именно это обозначение перевёрнутого треугольника является символом высших степеней шотландского масонства, впрочем, в нем 30-й градус считается пес plus ultra, что должно логически обозначать тем самым конец «восхождения». Последующие же градусы могут указывать только на «возвращение», при помощи которого в инициатическую организацию привносятся влияния, призванные её «оживлять». Также весьма значимы в этом отношении соответствующие им цвета – чёрный и белый.⁠ ↑
  9. 8. Расул проявляет божественный атрибут Er-Rahmân во всех мирах (rahmatan lil-âlamin), а не только в определённой области. Можно заметить, что обозначение бодхисаттвы как «Господа сострадания» также связано с похожей ролью: «сострадание» ко всем существам является, по сути, лишь другим выражением атрибута rahmah.⁠ ↑
  10. 9. Мы отсылаем здесь к тому, что было сказано о понятии barzakh и что позволяет без труда понять эти два лика реальности: внутренний лик обращен к аль-Хакк, а внешний – к аль-Халик; и существо, чья функция принадлежит к природе barzakh, должно обязательно объединять в себе эти два аспекта, основывая также «мост» или «канал», по которому божественные влияния передаются творению.⁠ ↑
  11. 10. Мы ограничимся уточнением, что то, что мы здесь говорим, демонстрирует современную точку зрения «светской морали». Даже когда она, как это часто происходит вопреки её претензиям, «обозначает границы» предписаний, заимствованных из религии, она выхолащивает весь их реальный смысл, устраняя все элементы, которые позволяют связывать их с высшей областью и, выходя за пределы просто буквального экзотеризма, видеть в них знаки принципиальных истин. Иногда даже, принимая видимость сохранения того, что можно назвать «материальностью» этих предписаний, эта мораль при помощи своих интерпретаций доходит до настоящего «переворота» в антитрадиционном смысле.⁠ ↑
  12. 11. В этом отношении можно попутно сделать не лишённое важности замечание: жизнь некоторых существ согласно их индивидуальным видимостям представляет факты, находящиеся в соответствии с фактами космического порядка и в некотором роде с внешней точки зрения воспроизводящие эти последние. Однако с внутренней точки зрения эта связь должна быть обратной, поскольку как раз космические факты на самом деле смоделированы согласно жизни этих существ, которые на самом деле являются махапурушей, или, выражаясь точнее, согласно тому, прямым выражением чего является эта жизнь, тогда как космические факты сами по себе являются лишь её отражённым выражением. Добавим, что именно это на самом деле обосновывает и делает ценными ритуалы, учрежденные существами, обладающими «миссией», тогда как существо, являющееся лишь человеческим индивидом, по своей инициативе может изобрести только «псевдоритуалы», лишённые всякой реальной эффективности.⁠ ↑
  13. 12. Нужно также заметить, что то, о чем идёт речь, не имеет никакой связи с тем смыслом, который некоторые мистики охотно придают слову «жертва» или «жертвоприношение»: даже в случаях, где то, что понимается под этим, имеет собственную реальность и не сводится к простым «субъективным» иллюзиям, всегда возможным у них в силу свойственной их отношению «пассивности», масштаб этой реальности образом не превосходит порядок индивидуальных возможностей.⁠ ↑
  14. 13. Ригведа, X,51.⁠ ↑
  15. 14. Это выражение имеет свое приложение и в другой области – в «отказе от могущества»; но, тогда как это отношение является не только оправданным, но даже единственно полностью правомерным для существа, которое, не имея никакой «миссии», не обязано принимать никакого обличия во внешнем мире, очевидно, что, напротив, «миссия» будет несуществующей как таковая, если она не проявлена вовне.⁠ ↑
  16. 15. В качестве «иллюстрации» сказанного мы напомним факт, исторический или легендарный характер которого с нашей точки зрения маловажен, потому как мы намереваемся придать ему характер сугубо символический: говорят, что Данте никогда не улыбался и что люди приписывали эту очевидную печаль тому, что он «вернулся из Ада». Не лучше ли было видеть подлинную причину в том, что он «вернулся с небес»?⁠ ↑
НазадДалее

Поиск

Если вы хотите стать патроном, чтобы
перевод этого текста появился в корпусе раньше —
свяжитесь с редактором по почте
или через Telegram.

Предложить правку