Церемониализм и эстетизм - Минский корпус Рене Генона

Cérémonialisme et esthétisme

Nous avons déjà dénoncé l’étrange confusion qui est commise fréquemment, à notre époque, entre les rites et les cérémonies¹, et, qui témoigne d’une méconnaissance complète de la véritable nature et des caractères essentiels des rites, nous pourrions même dire de la tradition en général. En effet, tandis que les rites, comme tout ce qui est d’ordre réellement traditionnel, comportent nécessairement un élément « non-humain », les cérémonies, au contraire, sont quelque chose de purement humain et ne peuvent prétendre à rien de plus qu’à des effets strictement limités à ce domaine, et même, pourrait-on dire, à ses aspects les plus extérieurs, car ces effets, en réalité, sont exclusivement « psychologiques » et surtout émotifs. Aussi pourrait-on voir dans la confusion dont il s’agit un cas particulier ou une conséquence de l’« humanisme », c’est-à-dire de la tendance moderne à tout réduire au niveau humain, tendance qui se manifeste aussi d’autre part par la prétention d’expliquer « psychologiquement » les effets des rites eux-mêmes, ce qui supprime d’ailleurs effectivement la différence essentielle existant entre eux et les cérémonies.

Il ne s’agit pas de contester l’utilité relative des cérémonies, en tant que, s’ajoutant accidentellement aux rites, elles rendent ceux-ci, dans une période d’obscuration spirituelle, plus accessibles à la généralité des hommes, qu’elles préparent ainsi en quelque sorte à en recevoir les effets, parce qu’ils ne peuvent plus être atteints immédiatement que par des moyens tout extérieurs comme ceux-là. Encore faut-il, pour que ce rôle d’« adjuvants » soit légitime et même pour qu’il puisse être réellement efficace, que le développement des cérémonies soit maintenu dans certaines limites, au delà desquelles il risque plutôt d’avoir des conséquences tout opposées. C’est ce qu’on ne voit que trop dans l’état actuel des formes religieuses occidentales où les rites finissent par être véritablement étouffés par les cérémonies ; en pareil cas, non seulement l’accidentel est trop souvent pris pour l’essentiel, ce qui donne naissance à un formalisme excessif et vide de sens, mais l’« épaisseur » même du revêtement cérémoniel, s’il est permis de s’exprimer ainsi, oppose à l’action des influences spirituelles un obstacle qui est loin d’être négligeable ; il y a là un véritable phénomène de « solidification », au sens où nous avons pris ce mot ailleurs², qui s’accorde bien avec le caractère général de l’époque moderne.

Cet abus auquel on peut donner le nom de « cérémonialisme » est, à vrai dire, une chose proprement occidentale, et cela est facile à comprendre ; en effet, les cérémonies donnent toujours l’impression de quelque chose d’exceptionnel, et elles en communiquent l’apparence aux rites mêmes auxquels elles viennent se surajouter ; or, moins une civilisation est traditionnelle dans son ensemble, plus s’y accentue la séparation entre la tradition, dans la mesure amoindrie où elle y subsiste encore, et tout le reste, qui est alors considéré comme purement profane et constitue ce qu’on est convenu d’appeler la « vie ordinaire », et sur lequel les éléments traditionnels n’exercent plus aucune influence effective. Il est bien évident que cette séparation n’a jamais été poussée aussi loin qu’elle l’est chez les Occidentaux modernes ; et, en cela, nous voulons naturellement parler de ceux qui ont encore gardé quelque chose de leur tradition, mais qui, en dehors de la part restreinte qu’ils font dans leur vie à la « pratique » religieuse, ne se distinguent des autres en aucune façon. Dans ces conditions, tout ce qui relève de la tradition revêt forcément, par rapport au reste, un caractère d’exception, que souligne précisément le déploiement de cérémonies qui l’entoure ; ainsi, même si l’on admet qu’il y a là quelque chose qui s’explique en partie par le tempérament occidental, et qui correspond à un genre d’émotivité le rendant plus particulièrement sensible aux cérémonies, il n’en est pas moins vrai qu’il y a encore à cela des raisons d’un ordre plus profond, en liaison étroite avec l’extrême affaiblissement de l’esprit traditionnel. Il est à remarquer aussi, dans le même ordre d’idées, que les Occidentaux, quand ils parlent de choses spirituelles ou qu’ils considèrent comme telles à tort ou à raison³, se croient toujours obligés de prendre un ton solennel et ennuyeux, comme pour mieux marquer que ces choses n’ont rien de commun avec celles qui font le sujet habituel de leurs entretiens ; quoi qu’ils puissent en penser, cette affectation « cérémonieuse » n’a assurément aucun rapport avec le sérieux et la dignité qu’il convient d’observer dans tout ce qui est d’ordre traditionnel, et qui n’excluent nullement le plus parfait naturel et la plus grande simplicité d’attitude, comme on peut le voir encore aujourd’hui en Orient⁴.

Il est un autre côté de la question, dont nous n’avons rien dit précédemment, et sur lequel il nous paraît nécessaire d’insister aussi quelque peu : nous voulons parler de la connexion qui existe, chez les Occidentaux, entre le « cérémonialisme » et ce qu’on peut appeler l’« esthétisme ». Par ce dernier mot, nous entendons naturellement la mentalité spéciale qui procède du point de vue « esthétique » ; celui-ci s’applique tout d’abord et plus proprement à l’art, mais il s’étend peu à peu à d’autres domaines et finit par affecter d’une « teinte » particulière la façon qu’ont les hommes d’envisager toutes choses. On sait que la conception « esthétique » est, comme son nom l’indique d’ailleurs, celle qui prétend tout réduire à une simple question de « sensibilité » ; c’est la conception moderne et profane de l’art, qui, comme A.K. Coomaraswamy l’a montré dans de nombreux écrits, s’oppose à sa conception normale et traditionnelle ; elle élimine de ce à quoi elle s’applique toute intellectualité, on pourrait même dire toute intelligibilité, et le beau, bien loin d’être la « splendeur du vrai » comme on le définissait jadis, s’y réduit à n’être plus que ce qui produit un certain sentiment de plaisir, donc quelque chose de purement « psychologique » et « subjectif ». Il est dès lors facile de comprendre comment le goût des cérémonies se rattache à cette façon de voir, puisque, précisément, les cérémonies n’ont que des effets de cet ordre « esthétique » et ne sauraient en avoir d’autres ; elles sont, tout comme l’art moderne, quelque chose qu’il n’y a pas lieu de chercher à comprendre et où il n’y a aucun sens plus ou moins profond à pénétrer, mais par quoi il suffit de se laisser « impressionner » d’une façon toute sentimentale. Tout cela n’atteint donc, dans l’être psychique, que la partie la plus superficielle et la plus illusoire de toutes, celle qui varie non seulement d’un individu à un autre, mais aussi chez le même individu suivant ses dispositions du moment ; ce domaine sentimental est bien, sous tous les rapports, le type le plus complet et le plus extrême de ce qu’on pourrait appeler la « subjectivité » à l’état pur⁵.

Ce que nous disons du goût des cérémonies proprement dites s’applique aussi, bien entendu, à l’importance excessive et en quelque sorte disproportionnée que certains attribuent à tout ce qui est « décor » extérieur, allant parfois, et cela même dans des choses d’ordre authentiquement traditionnel, jusqu’à vouloir faire de cet accessoire contingent un élément tout à fait indispensable et essentiel, tout comme d’autres s’imaginent que les rites perdraient toute valeur s’ils n’étaient accompagnés de cérémonies plus ou moins « imposantes ». Il est peut-être encore plus évident ici que c’est bien d’« esthétisme » qu’il s’agit au fond, et, même quand ceux qui s’attachent ainsi au « décor » assurent le faire à cause de la signification qu’ils y reconnaissent, nous ne sommes pas certain qu’ils ne s’illusionnent pas bien souvent en cela, et qu’ils ne soient pas attirés surtout par quelque chose de beaucoup plus extérieur et « subjectif », par une impression « artistique » au sens moderne de ce mot ; le moins qu’on puisse dire, c’est que la confusion de l’accidentel avec l’essentiel, qui subsiste de toute façon, est toujours le signe d’une compréhension fort imparfaite. Ainsi, par exemple, parmi ceux qui admirent l’art du moyen âge, même lorsqu’ils se persuadent sincèrement que leur admiration n’est pas simplement « esthétique » comme l’était celle des « romantiques », et que le motif principal en est la spiritualité qui s’exprime dans cet art, nous doutons qu’il y en ait beaucoup qui le comprennent véritablement et qui soient capables de faire l’effort nécessaire pour le voir autrement qu’avec des yeux modernes, nous voulons dire pour se placer réellement dans l’état d’esprit de ceux qui ont réalisé cet art et de ceux à qui il était destiné. Chez ceux qui se plaisent à s’entourer d’un « décor » de cette époque, on retrouve presque toujours, à un degré plus ou moins accentué, sinon la mentalité à proprement parler, du moins l’« optique » des architectes qui font du « néo-gothique », ou des peintres modernes qui essaient d’imiter les œuvres des « primitifs ». Il y a toujours dans ces reconstitutions quelque chose d’artificiel et de « cérémonieux », quelque chose qui « sonne faux », pourrait-on dire, et qui rappelle l’« exposition » ou le « musée » beaucoup plus qu’il n’évoque l’usage réel et normal des œuvres d’art dans une civilisation traditionnelle ; pour tout dire en un mot, on a nettement l’impression que l’« esprit » en est absent⁶.

Ce que nous venons de dire au sujet du moyen âge, afin de donner un exemple pris à l’intérieur du monde occidental lui-même, on pourrait le dire aussi, et à plus forte raison, dans les cas où il s’agit d’un « décor » oriental ; il est bien rare, en effet, que celui-ci, même s’il est composé d’éléments authentiques, ne représente pas surtout, en tant qu’« ensemble », l’idée que les Occidentaux se font de l’Orient, et qui n’a que de bien lointains rapports avec ce qu’est réellement l’Orient lui-même⁷. Ceci nous amène à préciser encore un autre point important : c’est que, parmi les multiples manifestations de l’« esthétisme » moderne, il convient de faire une place à part au goût de l’« exotisme », qu’on constate si fréquemment chez nos contemporains, et qui, quels que soient les divers facteurs qui ont pu contribuer à le répandre et qu’il serait trop long d’examiner ici en détail, se ramène encore en définitive à une question de « sensibilité » plus ou moins « artistique », étrangère à toute compréhension vraie, et même malheureusement, chez ceux qui ne font que « suivre » et imiter les autres, à une simple affaire de « mode », comme il en est d’ailleurs aussi dans le cas de l’admiration affectée pour telle ou telle forme d’art, et qui varie d’un moment à l’autre au gré des circonstances. Le cas de l’« exotisme » nous touche en quelque sorte plus directement que tout autre, parce qu’il est fort à craindre que l’intérêt même que certains manifestent pour les doctrines orientales ne soit dû trop souvent à cette tendance ; quand il en est ainsi, il est évident qu’il ne s’agit que d’une « attitude » purement extérieure et qu’il n’y a pas lieu de prendre au sérieux. Ce qui complique les choses, c’est que cette même tendance peut aussi se mêler parfois, dans une proportion plus ou moins grande, à un intérêt beaucoup plus réel et plus sincère ; ce cas n’est certes pas désespéré comme l’autre, mais ce dont il faut bien se rendre compte alors, c’est qu’on ne pourra jamais parvenir à la véritable compréhension d’une doctrine quelconque que quand l’impression d’« exotisme » qu’elle a pu donner au début aura entièrement disparu. Cela peut demander un effort préliminaire assez considérable et même pénible pour certains, mais qui est strictement indispensable s’ils veulent obtenir quelque résultat valable des études qu’ils ont entreprises ; si la chose est impossible, ce qui arrive naturellement quelquefois, c’est qu’on a affaire à des Occidentaux qui, du fait de leur constitution psychique spéciale, ne pourront jamais cesser de l’être, et qui, par conséquent, feraient beaucoup mieux de le demeurer entièrement et franchement, et de renoncer à s’occuper de choses dont ils ne peuvent tirer aucun profit réel, car, quoi qu’ils fassent, elles se situeront toujours pour eux dans un « autre monde » sans rapport avec celui auquel ils appartiennent en fait et dont ils sont incapables de sortir. Nous ajouterons que ces remarques prennent une importance toute particulière dans les cas des Occidentaux d’origine qui, pour une raison ou pour une autre, et surtout pour des raisons d’ordre ésotérique et initiatique, les seules en somme que nous puissions considérer comme véritablement dignes d’intérêt⁸ , ont pris le parti d’adhérer à une tradition orientale ; en effet, il y a là une véritable question de « qualification » qui se pose pour eux, et qui devrait, en toute rigueur, faire l’objet d’une sorte d’« épreuve » préalable avant d’en venir à une adhésion réelle et effective. En tout cas, et même dans les conditions les plus favorables, il faut que ceux-là soient bien persuadés que, tant qu’ils trouveront le moindre caractère « exotique » à la forme traditionnelle qu’ils auront adoptée, ce sera la preuve la plus incontestable qu’ils ne se sont pas vraiment assimilé cette forme et que, quelles que puissent être les apparences, elle demeure encore pour eux quelque chose d’extérieur à leur être réel et qui ne le modifie que superficiellement ; c’est là en quelque sorte un des premiers obstacles qu’ils rencontrent sur leur voie, et l’expérience oblige à reconnaître que, pour beaucoup, ce n’est peut-être pas le moins difficile à surmonter.

1. Voir Aperçus sur l’Initiation , ch. XIX.⁠ ↑
2. Voir Le Règne de la quantité et les Signes des Temps .⁠ ↑
3. Nous faisons cette restriction à cause des multiples contrefaçons de la spiritualité qui ont cours parmi nos contemporains ; mais il suffit qu’ils soient persuadés qu’il s’agit de spiritualité ou qu’ils veuillent en persuader les autres pour que la même remarque s’applique dans tous les cas.⁠ ↑
4. Cela est particulièrement manifeste dans le cas de l’Islam, qui comporte naturellement beaucoup de rites, mais où l’on ne pourrait pas trouver une seule cérémonie. D’autre part, en Occident même, on peut constater, par ce qui a été conservé des sermons du moyen âge, que les prédicateurs, à cette époque vraiment religieuse, ne dédaignaient aucunement d’employer un ton familier et parfois même humoristique. – Un fait assez significatif est la déviation que l’usage courant a fait subir au sens du mot « pontife » et de ses dérivés, qui, pour l’Occidental ordinaire qui en ignore la valeur symbolique et traditionnelle, en sont arrivés à ne plus représenter d’autre idée que celle du « cérémonialisme » le plus excessif, comme si la fonction essentielle du pontificat était, non pas l’accomplissement de certains rites, mais celui de cérémonies particulièrement pompeuses.⁠ ↑
5. Nous n’avons pas à parler ici de certaines formes de l’art moderne, qui peuvent produire des effets de déséquilibre et même de « désagrégation » dont les répercussions sont susceptibles de s’étendre beaucoup plus loin ; il ne s’agit plus alors seulement de l’insignifiance, au sens propre du mot, qui s’attache à tout ce qui est purement profane, mais bien d’une véritable œuvre de « subversion ».⁠ ↑
6. Nous signalerons incidemment, dans le même ordre d’idées, le cas des fêtes dites « folkloriques », qui sont si fort à la mode aujourd’hui : ces essais de reconstitution d’anciennes fêtes « populaires », même quand ils s’appuient sur la documentation la plus exacte et l’érudition la plus scrupuleuse, ont inévitablement une allure dérisoire de « mascarade » et de contrefaçon grossière, pouvant faire croire à une intention « parodique » qui pourtant n’existe certainement pas chez leurs organisateurs.⁠ ↑
7. Pour prendre un exemple extrême et par là même plus « tangible », les œuvres de la plupart des peintres dits « orientalistes » ne montrent que trop bien ce que peut donner l’« optique » occidentale appliquée aux choses de l’Orient ; il n’est pas douteux qu’ils ont bien pris pour modèles des personnages, des objets et des paysages orientaux, mais, parce qu’ils ne les ont vus que d’une façon tout extérieure, la manière dont il les ont « rendus » vaut à peu près autant que les réalisations des « folkloristes » dont nous parlions tout à l’heure.⁠ ↑
8. Voir à ce sujet le chapitre précédent, À propos de « conversions » .⁠ ↑

Церемониализм и эстетизм^А

Мы уже разоблачали часто случающуюся в нашу эпоху странную путаницу между ритуалами и церемониями¹, свидетельствующую о совершенном незнании истинной природы и сущностного характера ритуалов – можно даже сказать, традиции в общем. На самом же деле, если ритуалы, как и всё то, что относится к реально традиционному порядку, обязательно содержат в себе «нечеловеческий» компонент, то церемонии в противоположность им являются чем-то чисто человеческим и могут претендовать только на последствия, строго ограниченные этой областью и даже, можно сказать, её наиболее внешними аспектами, ибо эти последствия в реальности являются исключительно «психологическими» и главным образом эмоциональными. Также в путанице, о которой идёт речь, можно видеть частный случай или следствие «гуманизма», то есть современной тенденции сводить все к человеческому уровню – тенденции, проявляющейся также и с другой стороны в силу претензии на «психологическое» объяснение ритуалов самих но себе, что, кстати, на самом деле аннулирует сущностную разницу, существующую между ритуалами и церемониями.

Речь не идёт о том, чтобы оспаривать относительную пользу церемоний, поскольку если они случайно добавляются к ритуалам, в период духовного затемнения они делают последние более доступными для большинства людей, которых они таким образом в некотором роде готовят к принятию последствий, потому что их уже можно достичь непосредственно только при помощи совершенно внешних средств. Чтобы эта роль «помощника» была правомерной и даже реально эффективной, также необходимо, чтобы церемонии развивались в некоторых рамках, за пределами которых ситуация рискует иметь скорее совершенно противоположные последствия. Именно это и заметно в нынешнем состоянии западных религиозных форм, где ритуалы в итоге оказались фактически задушены церемониями: в этом случае не только случайное слишком часто принимается за сущностное, что порождает избыточный и лишённый смысла формализм, но и сама «толщина» церемониального одеяния, если можно так выразиться, составляет действию духовных влияний препятствие, которым не стоит пренебрегать. Здесь присутствует явление «отвердения» в том смысле, в котором мы использовали это слово в другом месте51, что хорошо соответствует общему характеру современной эпохи.

Это злоупотребление, которое можно назвать «церемониализмом», свойственно Западу, и это легко понять: на самом деле церемонии всегда производят впечатление чего-то исключительного, и они передают этот внешний вид даже ритуалам, к которым они добавляются; и чем меньше цивилизация традиционна, тем больше усиливается разделение между традицией (в той ослабленной мере, где она ещё существует) и чисто профанным, тем, что удобно называть «обычной жизнью», на которую традиционные элементы больше не оказывают никакого реального влияния. Довольно очевидно, что это отделение никогда не было доведено до ситуации современных жителей Запада; и мы, естественно, говорим о тех, кто ещё²хранит что-то из своей традиции, но за пределами ограниченной части своей жизни согласно религиозной «практике» ничем не отличается от других. В этих условиях все, что относится к традиции, по сравнению с прочим обязательно имеет характер исключения, что как раз и подчеркивает распространение церемоний, которые это исключение окружают, Таким образом, даже если признать, что это частично объясняется западным характером, которому соответствует некий особый род эмоциональности, делая его более восприимчивым к церемониям, не менее истинно, что существуют причины более глубокого порядка, тесно связанные с крайним ослаблением традиционного духа. Нужно также заметить в связи с этим, что жители Запада, когда они говорят о духовных вещах (или о вещах, которые они считают таковыми, справедливо или нет)³, всегда считают себя обязанными использовать официальный или наводящий скуку тон, как бы отмечающий, что эти вещи не имеют ничего общего с темами, привычными для их бесед. Что бы они об этом ни думали, эта «церемониальная» неестественность, несомненно, не имеет никакой связи с серьёзностью и достоинством традиционного порядка, не исключающего самую совершенную естественность и самую большую простоту поведения, как можно ещё сегодня видеть на Востоке⁴.

Есть и другая сторона вопроса, о который мы ещё ничего не сказали, но на которую нам также кажется необходимым обратить внимание: мы хотим поговорить о существующей у жителей Запада связи «церемониализма» с тем, что можно назвать «эстетизмом». Под последним мы понимаем особую ментальность, происходящую из «эстетической» точки зрения; это относится прежде всего и главным образом к искусству, но постепенно распространяется на другие области и в итоге налагает на взгляд особую «окраску». Известно, что «эстетическая» концепция, как, впрочем, говорит само её имя, претендует на сведение всего к простому вопросу «восприимчивости». Эта современная и профанная концепция искусства, которая, как продемонстрировал в многочисленных работах К. А. Кумарасвами, противоположна его нормальной и традиционной концепции: она уничтожает всю интеллектуальность (можно даже сказать, всю познаваемость [intelligibilité]) того, к чему она прилагается, и красота, будучи весьма далекой от «сияния истины», как её определяли когда-то, сводится просто к тому, что производит определённое чувство удовольствия, – следовательно, к чему-то чисто «психологическому» и «субъективному». Соответственно, легко понять, как вкус к церемониям связан с этим способом восприятия, потому что как раз церемонии и обладают лишь последствиями этого «эстетического» порядка, не имея других. Они, как и современное искусство, являются тем, что не имеет смысла пытаться понять и что не содержит никакого более или менее глубинного смысла, куда бы можно было проникнуть; но его достаточно, чтобы поддаться «впечатлению» чисто сентиментального толка. Следовательно, все это доходит только до психической сущности, которая является самой поверхностной и самой иллюзорной частью из всех, которая изменяется не только от одного индивида к другому, но даже у одного и того же индивида согласно предрасположенности конкретного момента; эта сентиментальная область во всех отношениях относится к самому полному и самому крайнему типу того, что можно назвать «субъективностью» в чистом виде⁵.

То, что мы говорим о вкусе к церемониям, разумеется, также прилагается к избыточной и в каком-то роде непропорциональной важности, которую некоторые придают всему тому, что является внешним «убранством», иногда доходя – даже в подлинно традиционной области – до желания сделать из этой случайной принадлежности совершенно неотъемлемый и сущностный элемент; точно так же некоторые воображают, что ритуалы потеряли бы свою силу, если бы не сопровождались более или менее «величественными» церемониями. Может быть, здесь ещё более очевидно, что, по сути, речь идёт именно об «эстетизме», и даже когда те, кто привязывается к «убранству», уверяют, что его причиной является тот смысл, который они в нем распознают, мы не уверены, что они слишком часто в этом не обманываются, что их не притягивают прежде всего вещи чересчур внешние и «субъективные», «художественные» впечатления в современном смысле этого слова. Наименьшее, что здесь можно сказать, – это что смешение случайного с сущностным, присутствующее здесь в любом случае, всегда является признаком весьма несовершенного понимания. Таким же образом, например, мы сомневаемся, что среди людей, восхищающихся искусством Средних веков – даже если они искренне воображают, что их восхищение не является просто «эстетическим», как у «романтиков», и что главным его мотивом является выражающаяся в этом искусстве духовность – много тех, кто его понимает по-настоящему и кто способен сделать необходимое усилие, чтобы увидеть его не современными глазами, то есть реально проникнуть в состояние духа тех, кто создал это искусство и для кого оно было предназначено. У тех, кому нравится окружать себя «убранством» этой эпохи, почти повсюду встречается, более или менее заметно, если не собственно ментальность, то как минимум «взгляд» архитекторов, создавших «неоготику», или современных художников, пытающихся подражать творениям «первобытных народов». В этих реконструкциях всегда есть что-то искусственное и «церемониальное», что-то, что «звучит фальшиво» и намного сильнее напоминает «выставку» или «музей», чем реальное и нормальное использование произведений искусства в традиционной цивилизации; одним словом, определенно присутствует впечатление, что «дух» в них отсутствует⁶.

То, что мы только что сказали на тему Средних веков, чтобы привести пример, взятый из самого западного мира, можно тем более повторить в отношении восточного «убранства». Действительно, весьма часто, даже будучи составленным из аутентичных элементов, в качестве «совокупности» оно главным образом демонстрирует представление людей Запада о Востоке, которое имеет лишь весьма отдаленную связь с тем, чем Восток является на самом деле⁷. Это приводит нас к уточнению ещё одного важного момента: среди многочисленных проявлений современного «эстетизма» следует выделить отдельный момент вкуса к «экзотике», который так часто констатируют у наших современников и который, какими бы ни были факторы, вносящие свой вклад в его распространение, сводится в итоге к вопросу «восприимчивости», более или менее «художественной», чуждой всякому истинному пониманию, и даже, к сожалению, у тех, кто лишь «следует» и подражает другим из простой «моды», как, впрочем, и бывает в случае восхищения, вызываемого той или иной формой искусства, и которая меняется от одного моментами другому вследствие обстоятельств. Мы затронем в некотором роде более непосредственно, чем все прочее, этот случай «экзотики», потому что есть сильное опасение, что сам интерес, который некоторые проявляют к восточным учениям, слишком часто обязан собой этой тенденции: очевидно, что здесь речь идёт только о чисто внешней «позиции», и нет оснований принимать её всерьёз. Осложняет дело то, что эта тенденция может также иногда в разной пропорции смешиваться с интересом, намного более реальным и искренним: этот случай не является определенно безнадежным, как предыдущий, но нужно в полной мере отдавать себе отчет в том, что достигнуть подлинного понимания какого угодно учения можно только тогда, когда совершенно исчезнет то впечатление «экзотики», которое оно могло производить в самом начале. Это может требовать достаточно значительного и даже тяжелого для некоторых предварительного усилия, но это необходимо, если стремятся получить какой-то имеющий ценность результат своего изучения. Иногда это оказывается невозможным: таков случай тех жителей Запада, которые в силу своей особой психической конституции никогда не смогут перестать таковыми быть, и вследствие этого им было бы намного лучше остаться таковыми полностью и откровенно и отказаться от занятия вещами, из которых они не могут получить никакой реальной выгоды: что бы они ни делали, эти вещи для них всегда будут лежать в «другом мире», не связанном с тем миром, к которому они принадлежат и из которого они неспособны выйти. Добавим, что эти заметки имеют совершенно особую важность для тех рожденных на Западе людей, которые главным образом в силу причин эзотерического и инициатического порядка – единственных причин, которые мы можем считать на самом деле достойными нашего интереса⁸, решились на присоединение к некоей восточной традиции. На самом деле перед ними стоит настоящий вопрос «квалификации», который по всей строгости должен быть своего рода предварительным «испытанием» перед переходом к настоящему, реальному присоединению. В любом случае и даже в самых благоприятных условиях нужно, чтобы они ясно понимали, что, пока они ощущают малейший характер «экзотики» в принятой ими традиционной форме, это будет самым неопровержимым доказательством того, что они не усвоили эту форму по-настоящему и что, какова бы ни была видимость, она ещё остается для них чем-то внешним по отношению к их реальной сущности; она изменила их только поверхностно. Именно таково в некотором роде одно из первых препятствий, которые они встречают на своем пути, и опыт обязывает признать, что для многих оно не является наименьшим по сложности.

А. Эта работа была опубликована в книге «Инициация и духовная реализация», в главе XIII «Церемониализм и эстетизм».⁠ ↑
1. См. «Заметки об инициации», гл. XIX.⁠ ↑
2. См.: «Царство количества и знамения времени».⁠ ↑
3. Мы говорим об этом ограничении по причине множественных подделок духовности, распространенных среди наших современников; но достаточно того, что они убеждены, что речь идёт о духовности или они хотят в этом убедить других, чтобы то же замечание прилагалось ко всем этим случаям.⁠ ↑
4. Это особенно очевидно в случае ислама, который, естественно, включает множество ритуалов, но в котором нельзя найти ни одной церемонии. С другой стороны, на самом Западе можно констатировать (из-за того, что сохранились средневековые проповеди), что проповедники этой поистине религиозной эпохи вовсе не пренебрегали использованием фамильярного и иногда даже юмористического тона. Весьма важным фактом является искажение, которое нынешнее использование сделало со смыслом слова «понтифик» и его производных, который для обычного западного человека, который не знает его символического и традиционного значения, дошел уже до идеи самого избыточного «церемониализма», как если бы сущностная функция папства состояла в выполнении не определённых ритуалов, а особо помпезных церемоний.⁠ ↑
5. Мы не должны говорить здесь о некоторых формах современного искусства, которые могут привести к неуравновешенности и даже «распаду», чье действие способно распространяться намного дальше. При этом речь не идёт только о незначимости в собственном смысле слова, придаваемой всему тому, что является чисто профанным, но о подлинной «подрывной деятельности».⁠ ↑
6. Мы отметим попутно в этой же связи случай праздников, называемых «фольклорными»: даже когда они основываются на более чем точных свидетельствах и самых тщательных исследованиях, они неизбежно имеют смехотворный вид «маскарада» и грубой подделки и могут заставить поверить в «пародийное» намерение, отсутствующее у их организаторов.⁠ ↑
7. Крайним и тем самым более «осязаемым» примером являются произведения большей части художников, называемых «ориенталистами»: они демонстрируют только результаты западной «перспективы», приложенной к вещам Востока. Нет сомнений, что они взяли в качестве моделей восточных персонажей, объекты и пейзажи, но так как они увидели только самое внешнее, манера, в которой они «переданы», имеет приблизительно такую же ценность, как творения «фольклористов», о которых мы только что говорили.⁠ ↑
8. См. предыдущую главу.⁠ ↑

Назад Далее

Минский корпус Рене Генона

Cérémonialisme et esthétisme

Церемониализм и эстетизмА

Поиск

Предложить правку

Церемониализм и эстетизм^А