Минский корпус Рене Генона

Предисловие

В начале книги «Человек и его осуществление согласно Веданте» мы сказали, что она стала первой в серии исследований, где в зависимости от того или иного случая мы бы могли либо непосредственно излагать отдельные аспекты метафизических доктрин Востока, либо адаптировать их тем способом, который представлялся нам наиболее вразумительным и полезным, но всегда при этом оставаясь верным их духу. Данная работа продолжает эту серию исследований, которую пришлось прервать ради других, более злободневных трудов, где мы ещё более погрузились в область возможных приложений этих учений; впрочем, даже и тогда мы ни на миг не теряли из виду метафизические принципы, представляющие собой единственное основание всякого истинного традиционного учения.

В книге «Человек и его осуществление согласно Веданте» мы показали, как такое существо как человек рассматривается в традиционной доктрине чисто метафизического порядка; при этом мы ограничивались столь строго, сколь это вообще возможно лишь точным представлением и непосредственной интерпретацией самого учения или, по меньшей мере, делая отступления исключительно для того, чтобы при случае отметить совпадения этой доктрины с другими традиционными формами. На самом деле, мы никогда не намеревались замкнуться исключительно в одной определённой форме, что было бы, впрочем, весьма затруднительно, коль скоро уже осознано сущностное единство, скрытое за разнообразием более или менее внешних форм, выступающих как различные облачения одной и той же истины. Хотя в целом, по причинам, изложенным нами в другом месте,1 мы и приняли позицию индусских учений в качестве центральной точки зрения, это нисколько не помешает нам всякий раз при удобном случае обращаться к способам выражения, присущим другим традициям. Разумеется, строго следя за тем, чтобы речь всегда шла об истинных традициях – таких, которые мы можем назвать регулярными или ортодоксальными, употребляя эти слова в значении, определённом нами ранее.2 И это как раз тот способ подачи материала, который мы используем здесь более свободно, нежели в предшествующей работе, ибо обращаемся не к изложению определённой ветви учения в той форме, в какой оно существует в той или иной цивилизации, но к объяснению символа из ряда тех, что являются общими едва ли не для всех традиций; а это служит для нас указанием на их прямую связь с великой изначальной Традицией.

Говоря об этом, следует подчеркнуть один момент особо важный с точки зрения устранения путаницы, к сожалению, слишком частой в нашу эпоху: мы имеем в виду коренное различие между «синтезом» и «синкретизмом». Синкретизм состоит во внешнем сочетании более или менее разрозненных элементов, которые при таком способе их рассмотрения никак не могут стать объединенными истинно; в сущности, это не что иное, как разновидность эклектизма со всей его фрагментарностью и непоследовательностью. Это нечто чисто внешнее и поверхностное; элементы, взятые со всех сторон и искусственно соединенные, которые никогда не будут ничем иным, как простыми заимствованиями, неспособны реально интегрироваться, в нечто достойное именоваться словом учение. Синтез, напротив, осуществляется преимущественно изнутри; мы хотим этим сказать, что он, собственно, состоит в рассмотрении вещей исходя из единства самого их принципа; в прослеживании того, как они выводятся и зависят от этого принципа; наконец, в соединении их, или, скорее, в осознании их реального союза, обусловленного самой глубинной связью, присущей тому, что есть наиболее фундаментального в их природе. Применяя сказанное к тому, что занимает нас в настоящий момент, целесообразно будет сделать следующее замечание: синкретизм возникает всякий раз, когда ограничиваются заимствованием элементов из различных традиционных форм, намереваясь соединить их друг с другом чисто внешне, и не задумываются о том, что в их основе лежит единое учение, и эти формы есть лишь попросту его различные выражения, представляющие собой результат ряда адаптаций к особенностям менталитета в соответствии с определёнными обстоятельствами места и времени. В подобном случае из такого соединения не может получиться ничего стоящего; если прибегнуть к простому сравнению, здесь вместо организованного целого получается лишь бесформенная груда бесполезных обломков: ведь в ней недостает того, что могло бы придать им единство, аналогичное тому, каким обладает живое существо или гармоничное здание; и в этом суть синкретизма, неспособного в силу его чисто внешнего характера осуществить такое единство. Напротив, синтез возникает, когда исходят из самого единства, и, проходя сквозь множественность его проявлений ни на миг не теряют данного единства из виду; это означает, что вне и по ту сторону форм достигнуто осознание принципиальной истины, которая облекается в данные формы, чтобы по возможности выразить себя и быть услышанной. Поэтому можно будет воспользоваться той или иной из этих форм сообразно обстоятельствам, точно так же как для выражения одной и той же мысли можно употреблять различные языки, чтобы быть понятым теми, к кому обращаешься; кстати, именно это в некоторых традициях символически обозначается как «дар языков». Совпадения между всеми традиционными формами представляют собой, скажем так, реальные «синонимии»; в этом плане мы их и рассматриваем, и, точно так же, как некоторые вещи легче объяснить на одном языке, нежели на другом, одни из этих форм могли бы лучше, нежели другие, подойти для изложения определённых истин, делая их более понятными. Стало быть, вполне правомерно использовать в каждом случае форму, которая представляется наиболее подходящей к тому, о чем идёт речь; нет ничего непозволительного в том, чтобы переходить от одной к другой, при условии, что из виду, в самом деле, не упускается их эквивалентность, а это возможно лишь тогда, когда мы отправляемся от их общего принципа. Таким образом, здесь нет ни малейшего синкретизма; последний, в конечном счете, есть чисто «светская» точка зрения, несовместимая с самим понятием «священной науки», с которой главным образом и связано данное исследование.

Крест, утверждаем мы, – это символ, который в различных формах встречается едва ли не повсюду и притом начиная с самых отдаленных эпох; поэтому, вопреки распространенному мнению, он отнюдь не принадлежит исключительно христианству. Следует даже сказать, что христианство, по крайней мере в его внешнем и общеизвестном аспекте, несколько упустило из виду символический характер креста, и уже рассматривает его лишь как знак исторического события. В действительности обе точки зрения нисколько не противоречат друг другу, и вторая в некотором смысле – лишь следствие первой; но подобный подход к вещам настолько чужд подавляющему большинству наших современников, что мы должны немного остановиться на этом, во избежание какого-либо недоразумения. В самом деле, зачастую полагают, что признание символического смысла влечет за собой отрицание смысла буквального или исторического. Такое мнение – это результат незнания закона соответствия, который составляет основу любого символизма; в силу этого закона любая вещь, по существу происходящая из метафизического принципа и обязанная ему всей своей реальностью, переводит или выражает этот принцип на свой лад и сообразно своему уровню существования, так что от одного уровня к другому все вещи образуют цепь соответствий, содействуя всеобщей и полной гармонии, которая во множественности проявлений отражает само изначальное единство. Вот почему законы, действующие в некоторой низкой области, всегда могут символизировать реальности более высокого порядка, в которых заключена их глубинная причина – являющаяся одновременно их принципом и их сутью. По данному случаю можно напомнить (тем более что мы тут даже находим соответствующие примеры), что заблуждение современных «натуралистических» интерпретаций традиционных доктрин античности попросту переворачивают иерархию взаимоотношений между различными порядками реальности. Так, символы или мифы никогда не имели целью (как утверждает слишком распространившаяся в наши дни теория) представлять движение звезд; но истина состоит в том, что в них нередко находят образы, вдохновленные последним и предназначенные для выражения, посредством аналогии, чего-то совсем иного, поскольку законы этого движения передают на языке физики принципы метафизики, от которых они зависят. Сказанное об астрономических феноменах в равной мере относится и к естественным явлениям любого другого рода: последние, уже в силу того, что они происходят от высших и трансцендентных принципов, воистину являются их символами. Разумеется, это ни в чем не задевает собственную реальность данных феноменов как таковых, в качестве располагающихся на их уровне существования; но как раз наоборот – это есть именно то, что и создает эту реальность, ибо, вне связи с принципами все вещи суть чистое ничто. Исторические факты не представляют в данном смысле исключения: они также неизбежно сообразуются с законом соответствия, о котором мы только что говорили, и тем самым по-своему переводят высшие реальности, человеческим выражением коих в некоторой мере являются; добавим, что именно этим они и интересны с нашей точки зрения – само собой разумеется, совершенно отличной от той, которой придерживаются «светские» историки.3 Этот символический характер, общий для всех исторических фактов, должен быть особенно ясным для тех, кто занимается «священной историей»; в частности, и самым поразительным образом, он обнаруживается во всех обстоятельствах жизни Христа. Если читатель уяснил себе вышеизложенное, то он сразу же увидит, что такой подход отнюдь не дает оснований отрицать реальность евангельских событий и трактовать их как простые «мифы»; напротив, эти события должны были быть именно такими, а иначе и быть не могло; можно ли приписать священный характер тому, что лишено всякого трансцендентного значения? В частности, то, что Христос умер на кресте, обусловлено, можно сказать, символическим значением, присущим кресту, которое всегда признавали за ним все традиции; таким образом, ни в чем не умаляя исторического значения креста, можно рассматривать его как производное от самого этого символического смысла.

Второе следствие закона соответствия – это множественность значений, заключенных в каждом символе: в самом деле, каждая вещь может рассматриваться как выражение не только метафизических принципов, но также и реальностей всех уровней, располагающихся выше её уровня, но которые, тем не менее, все ещё являются частностями; ибо эти реальности, от которых она также зависит более или менее непосредственно, играют по отношению к ней роль «вторичных причин»; а следствие может всегда в той или иной степени пониматься в качестве символа причины, поскольку все это лишь выражает нечто присущее самой природе данной причины. Эти многочисленные и расположенные в порядке иерархии символические значения нисколько не исключают друг друга, ни в коей мере не отменяя при этом и буквального понимания; напротив, они находятся в совершенном взаимном соответствии, поскольку и в самом деле выражают приложения одного и того же принципа к различным порядкам; таким образом, они дополняют и подкрепляют друг друга, сливаясь в гармонии полного синтеза. Именно это делает символизм языком гораздо менее ограниченным, чем обычный язык, а потому и единственно способным к выражению и сообщению некоторых истин – именно здесь и следует искать ключ к безграничным возможностям понимания. Вот почему символизм представляет собой по преимуществу язык посвящения, необходимое средство для передачи любого традиционного учения.

Крест, следовательно, как и всякий символ, многозначен; но в наши намерения не входит рассматривать здесь в равной мере все его значения, и мы лишь укажем на них при случае. Главным же образом мы будем иметь в виду метафизический смысл, первый и наиболее важный из всех, поскольку это, собственно, и есть принципиальный смысл, – все остальное представляет собой лишь частные и более или менее вторичные применения; и если нам придется рассмотреть некоторые из них, то лишь с целью возвести их к метафизическому уровню – ведь в наших глазах только он и делает их ценными и правомерными. Данная точка зрения согласуется с образом мысли «традиционных наук», который подвергся полному забвению в современном мире.

  1. 1. «Восток и Запад», стр. 203-207, 2-е фр. издание.⁠ 
  2. 2. «Общее введение в изучение индусских учений», 3-й раздел, гл. III; «Человек и его осуществление согласно Веданте», 3-е фр. изд., гл. I.⁠ 
  3. 3. «Историческая истина сама является прочной, лишь когда она проистекает из Принципа» – Чжуан-цзы, гл. XXV.⁠ 

Поиск

Если вы хотите стать патроном, чтобы
перевод этого текста появился в корпусе раньше —
свяжитесь с редактором по почте
или через Telegram.

Предложить правку