Глава 53 Древо жизни и напиток бессмертия1
Говоря о «мировом Древе», мы упомянули, среди различных его олицетворений, дерево Хаома авестийской традиции; последнее (а точнее, белое Хаома, райское древо, потому что другое, желтое Хаома, есть всего лишь его последующее «замещение») находится в особой связи с его аспектом «Древа жизни», ибо сок, который из него извлекают и который также называется хаома, есть то же самое, что и ведическая сома, которая, как известно, отождествляется с амритой, или «напитком бессмертия». А то, что сома предстает как вытяжка скорее из простого растения, нежели из дерева, не является серьёзным аргументом против этого сближения с символизмом «мирового древа». В самом деле, последнее обозначается множеством имен, и наряду с теми, что соотносятся с деревьями в собственном смысле слова, встречаются также названия «растение» (oṣadhi) и даже «тростник» (vetasa).2
Если же обратиться к библейскому символизму земного рая, то единственная заметная разница состоит лишь в том, что бессмертие дается не соком, извлеченным из «Древа жизни», но самим его плодом; речь здесь, стало быть, идёт скорее о «пище бессмертия», а не о напитке.3 Но во всех случаях это всегда продукт дерева или растения, и продукт, в котором оказывается сконцентрирован сок, в некотором роде являющийся самой «эссенцией» растения.4 Следует заметить также, с другой стороны, что из всего растительного символизма земного рая одно лишь «Древо жизни» сохраняется в Небесном Иерусалиме, тогда как весь остальной символизм имеет минеральный характер; и это дерево приносит тогда двенадцать плодов, которые суть двенадцать «Солнц», что равнозначно двенадцати Адитья индусской традиции; само же дерево являет их общую природу, к единству которой они в конце концов возвращаются.5 Можно вспомнить здесь то, что мы говорили о дереве, рассматриваемом как «стоянка Солнца», и о символах, изображающих солнце приставшим к дереву для отдыха в конце цикла. Адитья являются сыновьями Адити, и идея «неделимости», которую выражает это имя, очевидно, предполагает «неразложимость», стало быть, «бессмертие»; впрочем, Адити не лишена, в некотором роде, связей с «растительной сущностью», хотя бы потому, что она рассматривается как «богиня земли»,6 и в то же время она есть «матерь дэвов». А оппозиция Адити и Дити, из которой проистекает противопоставление дэвов и асуров, может быть соотнесена в этой связи с оппозицией «Древа жизни» и «Древа смерти», о которой мы говорили в предыдущем исследовании. Впрочем, эта оппозиция обнаруживается в самом символизме Солнца, поскольку последнее также отождествляется со «смертью» (mṛtyu) в своем аспекте обращенности к «нижнему миру»,7 в то же время оно есть «врата бессмертия», так что можно сказать, что его другой лик, обращенный к области «внекосмической», отождествляется с самим бессмертием. Эта последняя ремарка возвращает нас к тому, что мы говорили ранее по поводу земного рая, который реально есть ещё часть «космоса», но положение которого всё же виртуально «надкосмично». Именно этим объясняется, что отсюда можно дотянуться до плода «Древа жизни», из чего следует что существо, достигшее центра нашего мира (или центра любого другого состояния существования), тем самым уже завоевало бессмертие. А то, что верно для земного рая, естественно, верно и для Небесного Иерусалима, ибо и тот, и другой суть, в конечном счете, всего лишь два взаимодополняющих аспекта в которые может облекаться одна и та же реальность в зависимости от того, рассматривается ли она по отношению к началу или концу космического цикла.
Само собой разумеется, что все эти соображения должны быть соотнесены с тем фактом, что в различных традициях растительные символы выступают как «залог воскресения и бессмертия»: «золотая ветвь» античных мистерий, акация, которая заменяет её в масонской инициации так же, как вербы или пальмы – в традиции христианской. А также – с ролью, которую вообще играют в символизме вечнозеленые деревья и те, что дают не подверженные тлению смолу или камедь.8 С другой стороны, тот факт, что растительность в индусской традиции иногда рассматривается как имеющая «асурическую» природу, не может служить возражением. В самом деле, созревание растения совершается отчасти в воздухе, отчасти под землей, что в некотором роде означает двойственную природу, в каком-то смысле соотносящуюся, кроме того, с «Древом жизни» и «Древом смерти». Кстати сказать, это именно корень, т. е. подземная часть, является исходной «опорой» воздушного роста, что соответствует «приоритетности» природы асуров по отношению к дэвам. Сверх того, не без оснований, конечно, борьба между дэвами и асурами изображается как разворачивающаяся, главным образом, вокруг обладания «напитком бессмертия».
Из тесной связи «напитка бессмертия» с «Древом жизни» вытекает следствие, очень важное с более специальной точки зрения традиционных наук, а именно то, что «эликсир жизни» находится в особом соотношении с тем, что можно назвать «растительным» аспектом алхимии,9 где он соответствует тому, чем является «философский камень» для её «минерального» аспекта; в конечном счете, можно было бы сказать, что «эликсир» есть «растительная сущность» в её высшей степени. Этому не следует пытаться противопоставлять употребление такого выражения как «золотой сок», которое точно также как и только что упомянутое нами словосочетание «золотая ветвь» на самом деле лишь намекает на «солярный» характер того, о чем идёт речь. Очевидно, что этот характер должен проявляться в порядке растительном так же, как и в порядке минеральном; и в этой связи мы ещё раз напомним изображение солнца как «плода Древа жизни», плода, который, кстати, обозначается именно как «золотое яблоко». Само собой разумеется, что коль скоро мы рассматриваем эти вещи в их принципе, то растительное и минеральное следует понимать здесь прежде всего символически, т. е. речь идёт прежде всего об их «соответствиях» или о том, что они олицетворяют на уровне космическом. Впрочем, это нисколько не помеха тому, чтобы понимать их также и буквально, когда речь идёт о некоторых более частных применениях. В этом случае также без труда можно обнаружить оппозицию, о которой мы говорили, связанную с двойственной природой растительного: именно таким образом растительная алхимия в медицинском применении, для которого она пригодна, имеет своей «изнанкой» (если можно так выразиться) «науку о ядах». Впрочем, именно в силу этой оппозиции все, что является «лекарством» в одном аспекте, в то же время является «ядом» в аспекте противоположном.10 Естественно, мы и не помышляем о том, чтобы развернуть здесь все, что можно извлечь из этого последнего примечания; но оно, по крайней мере, позволит разглядеть точные применения, которым может, в такой области, как традиционная медицина, дать место такой «принципиальный» в самом себе символизм, как символизм «Древа жизни» и «Древа смерти».
- 1. Опубл. в Е.Т., апр. 1939. ↑
- 2. См. А. Кумарасвами, «Перевёрнутое древо», стр. 12. ↑
- 3. У греков «амброзия», поскольку она отличается от «нектара», также является пищей, хотя её наименование этимологически тождественно названию амрита. ↑
- 4. На санскрите слово rasa имеет одновременно значение «сок» и «сущность» (эссенция). ↑
- 5. См. «Царь Мира», гл. IV и XI; можно также обратиться к тому, что мы сказали о «напитке» бессмертия и его различных традиционных «замещениях» (там же, гл. V и VI). ↑
- 6. См. А. Кумарасвами, «Перевёрнутое древо», стр. 28. ↑
- 7. В этой связи можно было бы также развернуть соображения относительно соотношения солнца и его обращений со временем (kāla), которое «пожирает» проявленные существа. ↑
- 8. См. «Эзотеризм Данте», гл. V, и «Царь Мира», гл. IV. ↑
- 9. Этот аспект был особенно развит в даосской традиции – гораздо более явно, чем где бы то ни было ещё. ↑
- 10. На санскрите слово viṣa, «яд», или «напиток смерти», рассматривается как противоположность амриты, или «напитка бессмертия». ↑