Глава III. Масонские и герметические параллели

Chapitre III Rapprochements maçonniques et hermétiques

Des considérations générales que nous venons d’exposer, il nous faut maintenant revenir à ces singuliers rapprochements qu’a signalés Aroux, et auxquels nous faisions allusion plus haut¹ : « L’Enfer représente le monde profane, le Purgatoire comprend les épreuves initiatiques, et le Ciel est le séjour des Parfaits, chez qui se trouvent réunis et portés à leur zénith l’intelligence et l’amour… La ronde céleste que décrit Dante² commence aux alti Serafini, qui sont les Principi celesti, et finit aux derniers rangs du Ciel. Or il se trouve que certains dignitaires inférieurs de la Maçonnerie écossaise, qui prétend remonter aux Templiers, et dont Zerbino, le prince écossais, l’amant d’Isabelle de Galice, est la personnification dans l’Orlando Furioso de l’Arioste, s’intitulent également princes, Princes de Mercy ; que leur assemblée ou chapitre se nomme le Troisième Ciel ; qu’ils ont pour symbole un Palladium, ou statue de la Vérité, revêtue comme Béatrice des trois couleurs verte, blanche et rouge³ ; que leur Vénérable (dont le titre est Prince très excellent), portant une flèche en main et sur la poitrine un cœur dans un triangle⁴, est une personnification de l’Amour ; que le nombre mystérieux de neuf, dont « Béatrice est particulièrement aimée », Béatrice « qu’il faut appeler Amour », dit Dante dans la Vita Nuova, est aussi affectée à ce Vénérable, entouré de neuf colonnes, de neuf flambeaux à neuf branches et à neuf lumières, âgé enfin de quatre-vingt-un ans, multiple (ou plus exactement carré) de neuf, quand Béatrice est censée mourir dans la quatre-vingt-unième année du siècle⁵. »

Ce grade de Prince de Mercy, ou Écossais Trinitaire, est le 26^e du Rite Écossais ; voici ce qu’en dit le F∴ Bouilly, dans son Explication des douze écussons qui représentent les emblèmes et les symboles des douze grades philosophiques du Rite Écossais dit Ancien et Accepté (du 19^e au 30^e) : « Ce grade est, selon nous, le plus inextricable de tous ceux qui composent cette savante catégorie : aussi prend-il le surnom d’Écossais Trinitaire⁶. Tout, en effet, offre dans cette allégorie l’emblème de la Trinité : ce fond à trois couleurs [vert, blanc et rouge], au bas de cette figure de la Vérité, partout enfin cet indice du Grand Œuvre de la Nature [aux phases duquel font allusion les trois couleurs], des éléments constitutifs des métaux [souffre, mercure et sel]⁷, de leur fusion, de leur séparation [solve et coagula], en un mot la science de la chimie minérale [ou plutôt de l’alchimie], dont Hermès fut le fondateur chez les Égyptiens, et qui donna tant de puissance et d’extension à la médecine [spagyrique]⁸. Tant il est vrai que les sciences constitutives du bonheur et de la liberté se succèdent et se classent avec cet ordre admirable qui prouve que le Créateur a fourni aux hommes tout ce qui peut calmer leurs maux et prolonger leur passage sur la terre⁹. C’est principalement dans le nombre trois, si bien représenté par les trois angles du Delta, dont les Chrétiens ont fait le symbole flamboyant de la Divinité ; c’est, dis-je, dans ce nombre trois, qui remonte aux temps les plus reculés¹⁰, que le savant observateur découvre la source primitive de tout ce qui frappe la pensée, enrichit l’imagination, et donne une juste idée de l’égalité sociale… Ne cessons donc point, dignes Chevaliers, de rester Écossais Trinitaires, de maintenir et d’honorer le nombre trois comme l’emblème de tout ce qui constitue les devoirs de l’homme, et rappelle à la fois la Trinité chérie de notre Ordre, gravée sur les colonnes de nos Temples : la Foi, l’Espérance et la Charité¹¹. »

Ce qu’il faut surtout retenir de ce passage, c’est que le grade dont il s’agit, comme presque tous ceux qui se rattachent à la même série, présente une signification nettement hermétique¹² ; et ce qu’il convient de noter tout particulièrement à cet égard, c’est la connexion de l’hermétisme avec les Ordres de chevalerie. Ce n’est pas ici le lieu de rechercher l’origine historique des hauts grades de l’Écossisme, ni de discuter la théorie si controversée de leur descendance templière ; mais, qu’il y ait eu filiation réelle et directe ou seulement reconstitution, il n’en est pas moins certain que la plupart de ces grades, et aussi quelques-uns de ceux qu’on trouve dans d’autres rites, apparaissent comme les vestiges d’organisations ayant eu autrefois une existence indépendante¹³, et notamment de ces anciens Ordres de chevalerie dont la fondation est liée à l’histoire des Croisades, c’est-à-dire d’une époque où il n’y eut pas seulement des rapports hostiles, comme le croient ceux qui s’en tiennent aux apparences, mais aussi d’actifs échanges intellectuels entre l’Orient et l’Occident, échanges qui s’opérèrent surtout par le moyen des Ordres en question. Faut-il admettre que c’est à l’Orient que ceux-ci empruntèrent les données hermétiques qu’ils s’assimilèrent, ou ne doit-on pas plutôt penser qu’ils possédèrent dès leur origine un ésotérisme de ce genre, et que c’est leur propre initiation qui les rendit aptes à entrer en relation sur ce terrain avec les Orientaux ? C’est là encore une question que nous ne prétendons pas résoudre, mais la seconde hypothèse, quoique moins souvent envisagée que la première¹⁴, n’a rien d’invraisemblable pour qui reconnaît l’existence, pendant tout le moyen âge, d’une tradition initiatique proprement occidentale ; et ce qui porterait encore à l’admettre, c’est que des Ordres fondés plus tard, et qui n’eurent jamais de rapports avec l’Orient, furent également pourvus d’un symbolisme hermétique, comme celui de la Toison d’Or, dont le nom même est une allusion aussi claire que possible à ce symbolisme. Quoiqu’il en soit, à l’époque de Dante, l’hermétisme existait très certainement dans l’Ordre du Temple, de même que la connaissance de certaines doctrines d’origine plus sûrement arabe, que Dante lui-même paraît n’avoir pas ignorées non plus, et qui lui furent sans doute transmises aussi par cette voie ; nous nous expliquerons plus loin sur ce dernier point.

Cependant, revenons aux concordances maçonniques mentionnées par le commentateur, et dont nous n’avons vu encore qu’une partie, car il y a plusieurs grades de l’Écossisme pour lesquels Aroux croit remarquer une parfaite analogie avec les neufs cieux que Dante parcourt avec Béatrice. Voici les correspondances indiquées pour les sept cieux planétaires : à la Lune correspondent les profanes ; à Mercure, le Chevalier du Soleil (28^e) ; à Venus, le Prince de Mercy (26^e, vert, blanc et rouge) ; au Soleil, le Grand Architecte (12^e) ou le Noachite (21^e) ; à Mars, le Grand Ecossais de Saint-André ou Patriarche des croisades (29^e, rouge avec croix blanche) ; à Jupiter, le Chevalier de l’Aigle blanc et noir ou Kadosh. À vrai dire, quelques unes de ces attributions nous semblent douteuses ; ce qui n’est pas admissible, surtout, c’est de faire du premier ciel le séjour des profanes, alors que la place de ceux-ci ne peut être que dans les « ténèbres extérieures » ; et n’avons-nous pas vu précédemment, en effet, que c’est l’Enfer qui représente le monde profane, tandis qu’on ne parvient aux divers cieux, y compris celui de la Lune, qu’après avoir traversé les épreuves initiatiques du Purgatoire ? Nous savons bien, cependant, que la sphère de la Lune a un rapport spécial avec les Limbes ; mais c’est là un tout autre aspect de son symbolisme, qu’il ne faut pas confondre avec celui sous lequel elle est représentée comme le premier ciel. En effet, la Lune est à la fois Janua Cœli et Janua Inferni, Diane et Hécate¹⁵ ; les anciens le savaient fort bien, et Dante ne pouvait pas s’y tromper non plus, ni accorder aux profanes un séjour céleste, fût-il le plus inférieur de tous.

Ce qui est beaucoup moins discutable, c’est l’identification des figures symboliques vues par Dante : la croix dans le ciel de Mars, l’aigle dans celui de Jupiter, l’échelle dans celui de Saturne. On peut assurément rapprocher cette croix de celle qui, après avoir été le signe distinctif des Ordres de chevalerie, sert encore d’emblème à plusieurs grades maçonniques ; et, si elle est placée dans la sphère de Mars, n’est-ce pas par une allusion au caractère militaire de ces Ordres, leur raison d’être apparente, et au rôle qu’ils jouèrent extérieurement dans les expéditions guerrières des Croisades¹⁶ ? Quant aux deux autres symboles, il est impossible de ne pas y reconnaître ceux du Kadosch Templier ; et, en même temps, l’aigle, que l’antiquité classique attribuait déjà à Jupiter comme les Hindous l’attribuent à Vishnu¹⁷, fut l’emblème de l’ancien Empire romain (ce que nous rappelle la présence de Trajan dans l’œil de cet aigle), et il est demeuré celui du Saint-Empire. Le ciel de Jupiter est le séjour des « princes sages et justes » : « Diligite justitiam, qui judicatis terram¹⁸ », correspondance qui, comme toutes celles que donne Dante pour les autres cieux, s’explique entièrement par des raisons astrologiques ; et le nom hébreu de la planète Jupiter est Tsedek, qui signifie « juste ». Quant à l’échelle des Kadosch, nous en avons déjà parlé : la sphère de Saturne étant située immédiatement au-dessus de celle de Jupiter, on parvient au pied de cette échelle par la Justice (Tsedakah), et à son sommet par la Foi (Emounah). Ce symbole de l’échelle semble être d’origine chaldéenne et avoir été apporté en Occident avec les mystères de Mithra : il y avait alors sept échelons dont chacun était formé d’un métal différent, suivant la correspondance des métaux avec les planètes ; d’autre part, on sait que, dans le symbolisme biblique, on trouve également l’échelle de Jacob, qui, joignant la terre aux cieux, présente une signification identique¹⁹.

« Selon Dante, le huitième ciel du Paradis, le ciel étoilé (ou des étoiles fixes) est le ciel des Rose-Croix : les Parfaits y sont vêtus de blanc ; ils y exposent un symbolisme analogue à celui des Chevaliers de Heredom²⁰ ; ils y professent la « doctrine évangélique », celle même de Luther, opposée à la doctrine catholique romaine ». C’est là l’interprétation d’Aroux, qui témoigne de cette confusion, fréquente chez lui, entre les deux domaines de l’ésotérisme et de l’exotérisme : le véritable ésotérisme doit être au delà des oppositions qui s’affirment dans les mouvements extérieurs agitant le monde profane, et, si ces mouvements sont parfois suscités ou dirigés invisiblement par de puissantes organisations initiatiques, on peut dire que celles-ci dominent sans s’y mêler, de façon à exercer également leur influence sur chacun des partis contraires. Il est vrai que les protestants, et plus particulièrement les Luthériens, se servent habituellement du mot « évangélique » pour désigner leur propre doctrine, et, d’autre part, on sait que le sceau de Luther portait une croix au centre d’une rose ; on sait aussi que l’organisation rosicrucienne qui manifesta publiquement son existence en 1604 (celle avec laquelle Descartes chercha vainement à se mettre en rapport) se déclarait nettement « antipapiste ». Mais nous devons dire que cette Rose-Croix du commencement du XVII^e siècle était déjà très extérieure, et fort éloignée de la véritable Rose-Croix originelle, laquelle ne constitua jamais une société au sens propre de ce mot ; et, quant à Luther, il semble n’avoir été qu’une sorte d’agent subalterne, sans doute même assez peu conscient du rôle qu’il avait à jouer ; ces divers points, d’ailleurs, n’ont jamais été complètement élucidés.

Quoi qu’il en soit, les vêtements blancs des Élus ou des Parfaits, tout en rappelant évidemment certains textes apocalyptiques²¹, nous paraissent être surtout une allusion au costume des Templiers ; et il est, à cet égard, un passage particulièrement significatif²² :

Qual è colui che tace e dicer vuole,

Mi trasse Beatrice, e disse: mira

Quanto è il convento delle bianche stole !²²

Cette interprétation, du reste, permet de donner un sens très précis à l’expression de « milice sainte » que nous trouvons un peu plus loin, dans des vers qui semblent même exprimer discrètement la transformation du Templarisme, après son apparente destruction, pour donner naissance au Rosicrucianisme²³ :

In forma dunque di candida rosa

Mi si mostrava la milizia santa,

Che nel suo sangue Cristo fece sposa.

D’autre part, pour faire mieux comprendre quel est le symbolisme dont il s’agit dans la dernière citation que nous avons faites d’après Aroux, voici la description de la Jérusalem Céleste, telle qu’elle est figurée dans le Chapitre des Souverains Princes Rose-Croix, de l’Ordre de Heredom de Kilwinning ou Ordre Royal d’Écosse, appelés aussi Chevaliers de l’Aigle et du Pélican : « Dans le fond (de la dernière chambre) est un tableau où l’on voit une montagne d’où découle une rivière, au bord de laquelle croît un arbre portant douze sortes de fruits. Sur le sommet de la montagne est un socle composé de douze pierres précieuses en douze assises. Au-dessus de ce socle est un carré en or, sur chacune des faces duquel sont trois anges avec les noms de chacune des douze tribus d’Israël. Dans ce carré est une croix, sur le centre de laquelle est couché un agneau²⁴. » C’est donc le symbolisme apocalyptique que nous retrouvons ici, et la suite montrera à quel point les conceptions cycliques auxquelles il se rapporte sont intimement liées au plan même de l’œuvre de Dante. « Dans les chants XXIV et XXV du Paradis, on retrouve le triple baiser du Prince Rose-Croix, le pélican, les tuniques blanches, les mêmes que celles des vieillards de l’Apocalypse, des bâtons de cire à cacheter, les trois vertus théologales des Chapitres maçonniques (Foi, Espérance et Charité)²⁵ ; car la fleur symbolique des Rose-Croix (la Rosa candida des chants XXX et XXXI) a été adoptée par l’Église de Rome comme la figure de la Mère du Sauveur (Rosa mystica des litanies), et par celle de Toulouse (les Albigeois) comme le type mystérieux de l’assemblée générale des Fidèles d’Amour. Ces métaphores étaient déjà employées par les Pauliciens, prédécesseurs des Cathares au X^e et XI^e siècles ».

Nous avons cru utile de reproduire tous ces rapprochements, qui sont intéressants, et qu’on pourrait sans doute multiplier encore sans grande difficulté ; mais, cependant, il ne faudrait pas, sauf probablement dans le cas du Templarisme et du Rosicrucianisme originel, prétendre en tirer des conclusions trop rigoureuses en ce qui concerne une filiation directe des différentes formes initiatiques entre lesquelles on constate ainsi une certaine communauté de symboles. En effet, non seulement le fond des doctrines est toujours et partout le même, mais encore, ce qui peut sembler plus étonnant à première vue, les modes d’expression eux-mêmes présentent souvent une similitude frappante, et cela pour des traditions qui sont trop éloignées dans le temps ou dans l’espace pour qu’on puisse admettre une influence immédiate des unes sur les autres ; sans doute faudrait-il en pareil cas, pour découvrir un rattachement effectif, remonter beaucoup plus loin que l’histoire ne nous permet de le faire.

D’un autre côté, des commentateurs tels que Rossetti et Aroux, en étudiant le symbolisme de l’œuvre de Dante comme ils l’ont fait, s’en sont tenus à un aspect que nous pouvons qualifier d’extérieur ; nous voulons dire qu’ils se sont arrêtés à ce que nous appellerions volontiers son côté rituélique, c’est-à-dire à des formes qui, pour ceux qui sont incapables d’aller plus loin, cachent le sens profond plutôt qu’elles ne l’expriment. Et, comme on l’a dit très justement, « il est naturel qu’il en soit ainsi, parce que, pour pouvoir saisir et comprendre les allusions et les références conventionnelles ou allégoriques, il faut connaître l’objet de l’allusion ou de l’allégorie ; et, dans le cas présent, il faut connaître les expériences mystiques par lesquelles la véritable initiation fait passer le myste et l’épopte. Pour qui a quelque expérience de ce genre, il n’y a aucun doute à avoir sur l’existence, dans la Divine Comédie et dans l’Énéide, d’une allégorie métaphysico-ésotérique, qui voile et expose en même temps les phases successives par lesquelles passe la conscience de l’initié pour atteindre l’immortalité²⁶ ».

1. Nous citons le résumé des travaux d’Aroux qui a été donné par Sédir, Histoire des Rose-Croix, pp. 16-20 ; 2^e édition, pp. 13-17. Les titres des ouvrages d’Aroux sont : Dante hérétique, révolutionnaire et socialiste (publié en 1854 et réédité en 1939) et La Comédie de Dante, traduite en vers selon la lettre et commentée selon l’esprit, suivie de la Clef du langage symbolique des Fidèles d’Amour (1856-1857).⁠ ↑
2. Paradiso, VIII.⁠ ↑
3. Il est au moins curieux que ces trois mêmes couleurs soient devenues précisément, dans les temps modernes, les couleurs nationales de l’Italie ; on attribue d’ailleurs assez généralement à celles-ci une origine maçonnique, bien qu’il soit assez difficile de savoir d’où l’idée a pu en être tirée directement.⁠ ↑
4. À ces signes distinctifs, il faut ajouter « une couronne à pointes de flèches en or ».⁠ ↑
5. Cf. Light on Masonry, p. 250, et le Manuel maçonnique du F∴ Vuilliaume, pp. 179-182.⁠ ↑
6. Nous devons avouer que nous ne voyons pas le rapport qui peut exister entre la complexité de ce grade et sa dénomination.⁠ ↑
7. Ce ternaire alchimique est souvent assimilé à celui des éléments constitutifs de l’être humain lui-même : esprit, âme et corps.⁠ ↑
8. Les mots entre crochets ont été ajoutés par nous pour rendre le texte plus compréhensible.⁠ ↑
9. On peut voir dans ces derniers mots une allusion discrète à l’« élixir de longue vie » des alchimistes. – Le grade précédent (25^e), celui de Chevalier du Serpent d’Airain, était présenté comme « renfermant une partie du premier degré des Mystères égyptiens, d’où jaillit l’origine de la médecine et le grand art de composer les médicaments ».⁠ ↑
10. L’auteur veut sans doute dire : « dont l’emploi symbolique remonte aux temps les plus reculés », car nous ne pouvons supposer qu’il ait prétendu assigner une origine chronologique au nombre trois lui-même.⁠ ↑
11. Les trois couleurs du grade sont parfois regardées comme symbolisant respectivement les trois vertus théologales : le blanc représente alors la Foi, le vert l’Espérance, le rouge la Charité (ou l’Amour). – Les insignes de ce grade de Prince de Mercy sont : un tablier rouge, au milieu duquel est peint ou brodé un triangle blanc et vert, et un cordon aux trois couleurs de l’Ordre, placé en sautoir, auquel est suspendu pour bijou un triangle équilatéral (ou Delta) en or (Manuel maçonnique du F∴ Vuilliaume, p.181).⁠ ↑
12. Un haut Maçon qui semble plus versé dans cette science toute moderne et profane qu’on nomme « histoire des religions » que dans la véritable connaissance initiatique, le comte Goblet d’Alviella, a cru pouvoir donner de ce grade purement hermétique et chrétien une interprétation bouddhique, sous le prétexte qu’il y a une certaine ressemblance entre le titre de Prince de Mercy et celui de Seigneur de Compassion.⁠ ↑
13. C’est ainsi qu’il y a eu effectivement un Ordre des Trinitaires ou Ordre de Mercy, qui avait pour but, au moins extérieurement, le rachat des prisonniers de guerre.⁠ ↑
14. Certains ont été jusqu’à attribuer au blason, dont les rapports avec le symbolisme hermétique sont assez étroits, une origine exclusivement persane, alors que, en réalité, le blason existait dès l’antiquité chez un grand nombre de peuples, tant occidentaux qu’orientaux, et notamment chez les peuples celtiques.⁠ ↑
15. Ces deux aspects correspondent aussi aux deux portes solsticiales ; il y aurait beaucoup à dire sur ce symbolisme, que les anciens Latins avaient résumé dans la figure de Janus. – Il y aurait, d’autre part, quelques distinctions à faire entre les Enfers, les Limbes, et les « ténèbres extérieures » dont il est question dans l’Évangile ; mais cela nous entraînerait trop loin, et ne changerait d’ailleurs rien à ce que nous disons ici, où il s’agit seulement de séparer, d’une façon générale, le monde profane de la hiérarchie initiatique.⁠ ↑
16. On peut encore remarquer que le ciel de Mars est représenté comme le séjour des « martyrs de la religion » ; il y a même là, sur Marte et martiri, une sorte de jeu de mots dont on pourrait trouver ailleurs d’autres exemples : c’est ainsi que la colline de Montmartre fut autrefois le Mont de Mars avant de devenir le Mont des Martyrs. Nous noterons en passant, à ce propos, un autre fait assez étrange : les noms des trois martyrs de Montmartre, Dionysos, Rusticus, et Éleuthéros, sont trois noms de Bacchus. De plus, Saint-Denis, considéré comme le premier évêque de Paris, est communément identifié à Denys l’Aréopagite, et, à Athènes, l’Aréopage était aussi le Mont de Mars.⁠ ↑
17. Le symbolisme de l’aigle dans les différentes traditions demanderait à lui seul toute une étude spéciale.⁠ ↑
18. Paradiso, XVIII, 91-93.⁠ ↑
19. Il n’est pas sans intérêt de noter encore que saint Pierre Damien, avec qui Dante s’entretient dans le ciel de Saturne, figure dans la liste (en grande partie légendaire) des Imperatores Rosæ-Crucis donnée dans le Clypeum Veritatis d’Irenaeus Agnostus (1618).⁠ ↑
20. L’Ordre de Heredom de Kilwinning est le Grand Chapitre des hauts grades rattaché à la Grande Loge Royale d’Edimburg, et fondé, selon la tradition, par le roi Robert Bruce (Thory, Acta Latomorum, t. I^er, p. 317). Le mot anglais Heredom (ou heirdom) signifie « héritage » (des Templiers) ; cependant, certains font venir cette désignation de l’hébreu Harodim, titre donné à ceux qui dirigeaient les ouvriers employés à la construction du Temple de Salomon (cf. notre article sur le sujet dans les Études Traditionnelles, n° de mars 1948).⁠ ↑
21. Apocalypse, VII, 13-14.⁠ ↑
22. Paradiso, XXX, 127-129. – On remarquera, à propos de ce passage, que le mot « convent » est demeuré en usage dans la maçonnerie pour désigner ses grandes assemblées.⁠ ↑
23. Paradiso, XXXI, 1-3. – Le dernier vers peut se rapporter au symbolisme de la croix rouge des Templiers.⁠ ↑
24. Manuel maçonnique du F∴ Vuilliaume, pp. 143-144. – Cf Apocalypse, XXI.⁠ ↑
25. Dans les Chapitres de Rose-Croix (18^e degré écossais), les noms des trois vertus théologales sont associés respectivement aux trois termes de la devise « Liberté, Égalité, Fraternité » ; on pourrait aussi les rapprocher de ce qu’on appelle « les trois principaux piliers du Temple » dans les grades symboliques : « Sagesse, Force, Beauté. » - À ces trois mêmes vertus, Dante fait correspondre saint Pierre, saint Jacques et saint Jean, les trois apôtres qui assistèrent à la Transfiguration.⁠ ↑
26. Arturo Reghini, art. cit., pp. 545-546.⁠ ↑

Глава III Масонские и герметические параллели

Общие замечания, которые мы только что высказали, привели нас теперь к тем конкретным сопоставлениям, которые отметил Ару, и на которые мы уже намекали:¹ «ад представляет собою светский мир. Чистилище заключает в себе испытания посвящения. Небо – это пребывание совершенных, у которых соединяются и доходят до своего зенита разум и любовь… Описываемое Данте прохождение небес,² начинается с alti Serafini («вышних Серафимов»), которые суть Principi celesti («небесные начала»), и заканчивается в последних чинах неба. Однако оказывается, что некоторые низшие степени шотландского масонства, которое ведет своё происхождение от тамплиеров и персонификацией которого в «Неистовом Орландо» Ариосто является шотландский принц Зербино – возлюбленный Изабеллы Галицкой, также имеют титулы принцев – Принцы де Мерси; их собор или капитул называется третье небо; что в качестве символа у них Палладиум или статуя истины, одежда которой трехцветная, как у Беатриче, зеленая, белая и красная,³ что их Достопочтенный (титул которого «принц светлейший, его превосходительство»), держащий стрелу в руке и носящий на груди сердце в треугольнике,⁴ есть персонификация любви; что мистическое число девять, которое «Беатриче особенно любила» (Беатриче, «которую следует назвать Любовью», – говорит Данте в «Новой жизни»), также предназначено для этого «Достопочтенного», окруженного девятью колоннами, девятью подсвечниками с девятью ответвлениями и с девятью источниками света, возраст которого, наконец, восемьдесят один год (девять умножить на девять или, скорее, девятка в квадрате), и в то же время считается, что Беатриче умерла в восемьдесят первом году столетия».⁵

Эта степень Принц де Мерси, или Шотландский Тринитарий, является 26-й в Шотландском Уставе; вот что говорит F∴ Буйи в своем «Объяснении двенадцати философских степеней Шотландского Устава, называемого Старинным и Принятым» (от 19-го до 20-го): «Мы полагаем, что эта степень является самой неясной из всех, составляющих эту ученую категорию; её называют также Шотландский Тринитарий.⁶ Действительно, все наводит на мысль в этой аллегории на эмблему Троицы: здесь три цвета (зеленый, белый и красный), и внизу этой фигуры истины и повсюду указание на великое дело природы (на фазы которого три цвета являются намеком), основные элементы металлов (сера, ртуть и соль),⁷ их соединение и разделение (solve и coagula, растворение и коагуляция, развертывание и свертывание), одним словом, на науку минеральной химии (или, скорее, алхимии), которую основал Гермес в Египте и которая дала такую силу и распространение медицине (spagyrique).⁸ Поистине основные науки свободы классифицированы и следуют друг за другом в том замечательном порядке, который доказывает, что Творец предоставил людям всё то, что может унять их недуги и продлить их земную жизнь.⁹ И принципиально в этом числе три, равным образом представленном в трёх углах Дельты, которую христиане сделали пылающим символом божественности, в этом, повторяю, числе три, которое восходит к самым давним временам,¹⁰ ученый наблюдатель открывает первоначальный источник всего того, что поражает мысль, обогащает воображение и доставляет истинную идею социального равенства… Не перестанем же, достойные рыцари, оставаться Шотландскими Тринитариями, сохранять и прославлять число три как эмблему всего того, что составляет долг человека и одновременно напоминает о троице, с любовью, почитаемой нашим Орденом, выгравированной на колоннах наших Храмов: вера, надежда и милосердие».¹¹

Из этой цитаты особенно следует отметить то, что степень, о которой идёт речь, как и почти любая относящаяся к этой же серии, представляет собою чисто герметическое значение;¹² и в этом отношении особенно следует отметить связь герметизма с рыцарскими орденами. Здесь не место искать исторические корни высших степеней шотландского масонства или обсуждать столь спорную теорию их происхождения от тамплиеров. Но какой бы не была преемственность, прямая и реальная или же только реконструированная, тем не менее, достоверно, что большинство из этих степеней и также некоторые встречающиеся в других уставах являются как бы отпечатком видов деятельности, некогда имеющих независимое существование,¹³ и особенно разного рода занятий тех старинных рыцарских орденов, основание которых связывается с историей Крестовых походов, то есть эпохой, когда были не только враждебные отношения между Востоком и Западом, как думают те, кто придерживается одной лишь видимости, но также и активный интеллектуальный обмен, осуществлявшийся в особенности с помощью этих орденов. Следует ли допускать, что они заимствовали усвоенные ими герметические данные, на Востоке, или же лучше предположить, что они с самого начала владели эзотеризмом такого рода, и что это их собственное посвящение сделало их готовыми вступить в отношения на этой почве с Востоком? Мы пока не претендуем на решение этого вопроса, но вторая гипотеза, хотя она реже рассматривается, чем первая,¹⁴ ничего не имеет в себе невероятного, чтобы допустить существование в течение всех средних веков собственно западной инициатической традиции; в этом плане стоит также отметить тот факт, что ордена, основанные позже и никогда не имевшие отношений с Востоком, также обладают герметическим символизмом, как, например, орден Золотого Руна, само имя которого, является, насколько это возможно, предельно прозрачным намеком на этот символизм. Как бы то ни было, в Ордене Храма времен Данте, несомненно, имел место как герметизм, так и понимание некоторых доктрин заведомо арабского происхождения, которыми сам Данте не пренебрегал, и которые он, несомненно, получил этим путём; далее мы дадим все необходимые пояснения относительно этого последнего момента.

Однако вернемся к упомянутым комментатором соответствиям с масонством. Из них мы рассмотрели только лишь часть, так как Ару был убежден, в том, что ему удалось найти гораздо большее число точных аналогий различных степеней шотландского масонства с некоторыми из девяти небес, которые Данте пересек с Беатриче. Вот соответствия, указанные для семи планетных небес: Луне соответствуют «светские»; Меркурию – Рыцарь Солнца (28-я степень); Венере – Принц де Мерси (26-я степень, зеленое, белое и красное); Солнцу – Великий архитектор (12-я степень), или Noachite (21-я); Марсу – Великий Шотландец Святого Андрея или Патриарх Крестовых Походов (29-я, красное с белым крестом), Юпитеру – Рыцарь белого и чёрного Орла или кадош (30-я), Сатурну – Золотая Лестница, тоже кадош. По правде говоря, некоторые из этих соотнесений кажутся нам сомнительными. Особенно неприемлемо делать из первого неба местопребывание «светских», место их может быть только во «тьме внешней». И, действительно, не видели ли мы выше, что именно ад представляет собой «светский» мир, в то время как различные небеса, включая небо Луны, достигаются только после того, как проходят испытания посвящения Чистилища? Конечно, мы хорошо знаем, что сфера Луны имеет особое отношение к Лимбу, но это совершенно другой аспект её символизма, который не надо путать с тем, в котором она представлена как первое небо. На самом деле, Луна есть одновременно и janua cœli (небесные врата), и janua inferni (адские врата), Диана и Геката,¹⁵ древние это знали очень хорошо, и Данте тем более не мог в этом ошибаться и приписывать «светским» небесное пребывание, пусть оно и будет самым низшим из всех.

Гораздо менее спорной является идентификация символических фигур, встречающихся у Данте: крест в небе Марса, орел в небе Юпитера, лестница – Сатурна. Можно с уверенностью сопоставить этот крест с тем, который после своего использования в качестве отличительного знака рыцарских орденов служит эмблемой многих масонских степеней. И если он находится в сфере Марса, то не служит ли это намеком на военный характер этих орденов – видимую причину их существования, и на роль, которую они внешним образом играли в военных экспедициях Крестовых походов?¹⁶ Что касается двух других символов, то невозможно не признать в них символы кадош Тамплиера; и в то же время орел, которого уже классическая античность считала атрибутом Юпитера, как индусы считали его атрибутом Вишну,¹⁷ был эмблемой древней Римской империи (о чем нам напоминает присутствие Траяна в глазу этого орла), и остается символом Святой империи. Небо Юпитера есть местопребывание «мудрых и справедливых принцев»: Diligita justitiam, qui judicatis terram;¹⁸ соответствие, которое, как и все остальные, придаваемые Данте другим небесам, полностью объясняется астрологическими причинами. К тому же древнееврейское наименование планеты Юпитер – Tsedek, означает «справедливый». Что касается лестницы кадош, то мы уже об этом говорили: сфера Сатурна расположена непосредственно над сферой Юпитера, подножие этой лестницы достигает справедливости (tsedakah), а вершина – веры (emounah). Представляется, что этот символ лестницы имеет халдейское происхождение и привнесен на Запад вместе с мистериями Митры: тогда там было семь ступеней, причем каждая была выполнена из своего металла, следуя соответствию металлов и планет; с другой стороны, известно, что в библейском символизме тоже имеется лестница Иакова, соединяющая небо и землю, имеющая то же значение.¹⁹

«Согласно Данте, восьмое небо рая, звездное небо (или скорее небо неподвижных звезд) – это небо Розенкрейцеров. Совершенные одеты здесь в белое; здесь они обнаруживают символизм, аналогичный Рыцарям Гередома,²⁰ последние исповедуют «евангелистическое учение» Лютера, противопоставляемое католическому римскому учению». Такова интерпретация Ару, со свойственным ему смешением двух областей, эзотеризма и экзотеризма: истинный эзотеризм должен быть по ту сторону оппозиций, бытующих во внешних движениях «светского» мира, и если эти движения создаются или невидимо направляются тайными могущественными организациями, то можно сказать, что последние господствуют над ними, не вмешиваясь в них, таким образом, что они равно оказывают влияние на каждую из противостоящих партий. Это правда, что протестанты, и в особенности лютеране, обычно пользуются словом «Евангелическое», чтобы обозначить своё учение, и с другой стороны, известно, что на печати Лютера был изображен крест, в центре розы; известно также, что организация розенкрейцеров, публично заявившая о себе в 1604 (с которой Декарт тщетно стремился установить отношения), объявила себя определенно «антипапистской». Но мы должны сказать, что эти Роза и Крест начала XVII века были уже очень внешними и сильно отстояли от подлинных первоначальных Розы и Креста, никогда не составлявшими общества в собственном смысле этого слова. Что касается Лютера, то он, по-видимому, был всего лишь чем-то вроде второстепенного агента, без сомнения, даже весьма слабо осознающим роль, которую он должен играть; впрочем, это никогда достаточно полно не объяснялось.

Как бы то ни было, белая одежда избранных или совершенных, очевидно напоминающая некоторые апокалиптические тексты,²¹ нам кажется в большей мере намеком на костюм Тамплиеров; в этом отношении особое значение имеет следующее место:

Qual è colui che tace e dicer vuole,

Mi trasse Beatrice, e disse: mira

Quanto è il convento delle bianche stole!²²

Кроме того, эта интерпретация позволяет придать совершенно точный смысл выражению «святое воинство» – рать, которое мы находим немного далее, в стихах, соответствующие строки, как кажется, неявно выражают трансформацию тамплиерства после его видимого разрушения, трансформацию, давшую рождение розенкрейцерству:²³

In forma dunque di candida rosa

Mi si mostrava la milizia santa,

Che nel suo sangue Cristo fece sposa.^А

С другой стороны, чтобы лучше понять символизм, о котором идёт речь в последней цитате из Ару, обратимся к описанию Небесного Иерусалима, как оно представлено в Капитуле Суверенных Принцев Розы и Креста, Ордена Гередома Кильвининга или Королевского Шотландского Ордена, называемого также Рыцари Орла и Пеликана: «В глубине (последней комнаты) есть картина, на которой изображена гора, откуда течет река, на берегу которой растет дерево с двенадцатью видами фруктов. На вершине горы есть цоколь, составленный из двенадцати слоев двенадцати драгоценных камней. Над этим цоколем квадрат из золота, на каждой стороне которого по три ангела, у каждого из них имя одного из двенадцати племен израилевых. В этом квадрате находится крест, в центре которого лежит агнец».²⁴ Итак, мы здесь находим апокалиптический символизм, и далее будет показано, в каком пункте циклические концепции, к которым он имеет отношение, тесно связаны с самим планом произведения Данте. «В XXIV и XXV песнях Рая встречается тройной поцелуй Принца Розы и Креста, пеликан, белые туники, такие же, как у старцев Апокалипсиса, восковые печати, три теологических добродетели масонских капитулов (вера, надежда и милосердие),²⁵ так как символический цветок розенкрейцеров («Белая роза» XXX и XXXI песен) был принят Римской Церковью как образ Матери Спасителя («Мистическая роза» литаний) и церковью Тулузы (альбигойцами) как мистическое изображение общего собора братьев любви. Эти метафоры были уже использованы павликианами, предшественниками катаров в X и XI веках».

Мы посчитали полезным воспроизвести все эти весьма интересные сходства, которые к тому же можно было бы, без сомнения легко умножить, но, тем не менее, не следует, за исключением, вероятно, случая с тамплиерами и розенкрейцерами, стремиться делать отсюда слишком строгие выводы о том, что касается прямой преемственности различных форм посвящения, между которыми наблюдается определённая общность символов. Действительно, не только основание учений всегда и повсюду одно и тоже, но, более того, что может казаться ещё более удивительным на первый взгляд, способы выражения сами представляют часто поразительное сходство, в том числе и для традиций, слишком удаленных друг от друга во времени или в пространстве, чтобы можно было предположить непосредственное влияние одних на других. В таком случае для того, чтобы открыть эффективную связь, надо было бы идти гораздо далее, чем позволяет нам это сделать история.

Но, с другой стороны, такие комментаторы, как Россети и Ару, изучая символизм произведения Данте так, как они это делают, придерживаются аспекта, который мы можем квалифицировать как внешний. Мы хотим сказать, что они останавливаются на том, что мы предпочли бы назвать ритуальной стороной, то есть на формах, которые для тех, кто не способен идти дальше, скорее скрывают глубинный смысл, нежели его обнаруживают. И как очень справедливо было отмечено, «естественно, что так получается, потому как, чтобы иметь возможность схватить и понять намеки и конвенциональные или аллегорические отсылки, надо знать объект намека или аллегории; а в данном случае надо знать мистические испытания, через которые проходил во время настоящего посвящения мист или эпопт. Для того, кто имел некоторый опыт такого рода, нет никакого сомнения в существовании метафизико-эзотерической аллегории в «Божественной Комедии» и в «Энеиде», которая одновременно скрывает и представляет последовательные фазы, через которые проходит сознание посвящаемого, чтобы достичь бессмертия».²⁶

1. Мы цитируем резюме работ Ару, которое было дано Седиром в «Истории розенкрейцеров», стр. 16-20; 2-е изд. стр. 13-17 (Sedir, Histoire des Rose-Croix). Названия произведений Ару: «Данте еретик, революционер и социалист» (опубликована в 1854 г. и переиздана в 1939 г.) и «Комедия Данте, переведенная в стихах согласно букве и комментированная согласно духу, следуя Ключу символического языка братьев любви» (1856-1857).⁠ ↑
2. Рай, VIII.⁠ ↑
3. По крайней мере любопытно, что эти же самые три цвета стали в наше время национальными цветами Италии; впрочем, как правило, им приписывают масонское происхождение, хотя довольно трудно определить, откуда непосредственно была взята эта идея.⁠ ↑
4. К этим отличительным знакам следует добавить «корону с золотыми остриями».⁠ ↑
5. См.: Свет масонства, стр. 250; Масонский учебник F∴ Вюйома, стр. 179-182⁠ ↑
6. Мы должны признаться, что не видим отношения между сложностью этой степени и её наименованием.⁠ ↑
7. Эта алхимическая триада часто ассоциируется с триадой конститутивных элементов самого человеческого существа: дух, душа и тело.⁠ ↑
8. Слова в скобках добавлены нами, чтобы сделать текст более понятным.⁠ ↑
9. В этих последних словах можно видеть скрытый намек на «эликсир долгой жизни» алхимиков. – Предшествующая степень (25-я), степень Кавалера Бронзовой Змеи, была представлена как «заключающая в себе часть первой ступени египетских мистерий, откуда ведет свое происхождение медицина и великое искусство составлять лекарства».⁠ ↑
10. Автор, конечно, хочет сказать: «символическое использование которого восходит к самым давним временам», потому как мы не можем предположить, что он пытается приписать хронологическое начало самому числу 3.⁠ ↑
11. Три цвета степени иногда рассматриваются как символизирующие соответственно три теологические добродетели: белый представляет тогда веру, зеленый – надежду, красный – милосердие (или любовь). Знаки отличия этой степени Принца де Мерси таковы: красный фартук, посередине которого нарисован или вышит белый с зеленым треугольник, и шнурок трёх цветов Ордена, располагавшийся на шейном платке, к которому подвешивалось как украшение равносторонний треугольник (или Дельта) из золота («Масонский учебник» F∴ Вюйома стр. 181).⁠ ↑
12. Масон высокой степени посвящения, который кажется более сведущим в этой современной и светской науке, которую называют «история религии», чем в истинном инициатическом знании, граф Гобле д’Альвиелла, полагал, что можно дать этой, чисто христианской и герметической степени, буддийскую интерпретацию под тем предлогом, что есть некоторое сходство между титулами Принц де Мерси и Господь Сострадание.⁠ ↑
13. Так на самом деле, по крайней мере внешне, Орден Тринитариев или Орден де Мерси имел целью выкуп пленных.⁠ ↑
14. Некоторые приписывали гербу, связь которого с герметизмом довольно тесная, происхождение исключительно персидское, тогда как на самом деле герб существовал в античности у большого числа народов, как восточных, так и западных, в том числе и у кельтских народов.⁠ ↑
15. Эти два аспекта также соответствуют двум вратам солнцестояния; многое можно было бы сказать об этом символизме, который древние латиняне резюмировали в фигуре Януса. С другой стороны, следует делать некоторое различие между Адом, Лимбом и «тьмой внешней», о которой речь идёт в Евангелии; но это завело бы нас слишком далеко и к тому же ничего бы не изменило в выражаемой нами в настоящей момент идее, которая сводится к необходимости проведения самого фундаментального разграничения межу светским миром и иерархией посвященных.⁠ ↑
16. Можно заметить ещё, что небо Марса представлено как местопребывание «мучеников религии»; здесь в Marte и martin есть даже нечто вроде игры слов, примеры которой можно найти и в других случаях: так, гора Монмартр была некогда Mont de Mars, гора Марса, прежде чем стать Mont des Martrs, – горой мучеников. По ходу дела отметим, кстати, другой, довольно странный факт: имена трёх мучеников Монмартра (Дионис, Рустик и Елевтер) суть три имени Бахуса. Более того, святой Дени, считающийся первым епископом Парижа, обычно идентифицируется со святым Дионисием Ареопагитом, а в Афинах Ареопаг был также Горой Марса.⁠ ↑
17. Одна только тема символизма орла в различных традициях потребовала бы специального обзора.⁠ ↑
18. Рай, XVIII. 91-93. «Любите справедливость, судящие землю» (Библия).⁠ ↑
19. Небезынтересно отметить, что святой Петр Дамьен, который беседует с Данте на небе Сатурна, числится в списке (по большей части вымышленном) Императоров Розы и Креста, данном в Clypeum Veritatis d'lrenaeus Agnostus (1618).⁠ ↑
20. Орден Гередом де Кильвиннинг [L'Ordre de Heredom de Kilwinning] есть великий Капитул высших степеней, связанных с Великой Королевской Ложей Эдинбурга и основанный, согласно традиции, королем Робертом Брюсом (Thory Acta Latomorum, т. I, стр. 317). Английское слово heredom (или heirdom) означает «наследие» (тамплиеров); тем не менее некоторые увязывают это обозначение с древнееврейским harodim, званием, которое присваивалось тем, кто руководил рабочими при постройке Храма Соломона (см. нашу статью по этому поводу в Etudes traditionnelles, март 1948).⁠ ↑
21. Апокалипсис, VII:13-14.⁠ ↑
22. Рай, XXX, 127-129. «Я был введен – как тот, кто смолк, смущенный, Моей владычицей, сказавшей: «Вот Сонм, в белые одежды облеченный!» По этому поводу следует отметить, что слово convent (конвент) сохранилось в масонстве и используется для обозначения больших собраний его адептов.⁠ ↑
23. Рай, XXXI, 1-3. – Последний стих может быть отнесен к символизму красного креста тамплиеров.⁠ ↑
А. Перевод терцета: «Так белой розой, чей венец раскрылся, / Являлась мне святая рать высот. / С которой агнец кровью обручился.» – прим. пер.⁠ ↑
24. Manuel maconnique F∴ Vuilliaum, стр. 143-144. – Сравн.: Апокалипсис XXI.⁠ ↑
25. В Капитулах Розы и Креста (шотландская 18-я степень) названия теологических добродетелей ассоциируются соответственно с тремя словами девиза «свобода, равенство, братство»; можно также их сблизить с теми, что называют «три главных опоры Храма», в символических степенях «мудрость, сила, красота». Этим же трем добродетелям Данте ставит в соответствие святого Петра, святого Иакова и святого Иоанна, трёх апостолов, присутствовавших при Преображении.⁠ ↑
26. Arturo Reghini, art. cit., стр. 545-546.⁠ ↑

Назад Далее

Минский корпус Рене Генона

Chapitre III Rapprochements maçonniques et hermétiques

Глава III Масонские и герметические параллели

Поиск

Минский корпус Рене Генона

Chapitre III Rapprochements maçonniques et hermétiques

Глава III Масонские и герметические параллели

Поиск

Предложить правку