Минский корпус Рене Генона

Дополнительная глава: Германское влияние1

Довольно любопытно отметить, что первые исследователи Индии, в основном англичане, даже не обладая глубоким пониманием часто высказывали более точные суждения, чем их последователи. Вероятно, они совершали ошибки, но ошибки не систематические и не предвзятые даже неосознанно. Английская ментальность, конечно, не обладает способностью к метафизическим представлениям, но она и не претендует на это, в то время как германская ментальность, не обладая аналогичными способностями, питает такие иллюзии; достаточно сравнить то, что оба народа произвели в философии. Английский ум почти не выходит за границы области практического, он представлен моралью, социологией и экспериментальной наукой, особенно психологией, которую англичане изобрели; когда он занимается логикой, он в основном имеет в виду индукцию, которой он придает превосходство над дедукцией. Если же говорить о германской философии, мы там найдем только гипотезы и системы с метафизическими претензиями, дедукции, исходящие из фантастических предпосылок, идеи, которые хотят казаться глубокими, но на самом деле они лишь смутны; и эту псевдо-метафизику, далёкую от настоящей, германцы хотят найти у других, всегда интерпретируя их представления в соответствии со своими собственными; эта последняя особенность нигде не так преобладает, как у них, потому что никакой другой народ не обладает настолько узким систематическим образом мышления. Впрочем, в этом германцы лишь доводят до крайности те недостатки, которые общи для всей европейской расы: их национальная гордыня побуждает их вести себя в Европе точно так же, как европейцы в целом, ослепленные своим мнимым превосходством, ведут себя во всем остальном мире; нелепость в обоих случаях одна и та же, разница состоит лишь в степени; эксцентричность одинакова в обоих случаях, только представлена в разной степени. Поэтому естественно, что германцы воображают, что их философы осмыслили все, что возможно для человеческого ума, и, без сомнения, они считают, что делают большую честь другим народам, приравнивая их представления к этой философии, которой они так гордятся. Это не мешает тому, что Шопенгауэр смехотворно искажал буддизм, превращая его во что-то вроде «пессимистического» морализма, и что он в полной мере показал свой интеллектуальный уровень, ища "утешений" в Веданте; а другие современные ориенталисты, как Дойссен, претендовали на преподавание индусам истинного учения Шанкарачарьи, просто вкладывая в него идеи Шопенгауэра! Так происходит потому, что немецкая ментальность (будучи гипертрофированной западной ментальностью), противоположна Востоку и не способна его понять; несмотря на свои претензии, она неизбежно искажает его: вот почему мы всегда протестуем против этих ложных уподоблений и особенно против применения к восточным учениям ярлыков современной западной философии.

Когда человек не способен заниматься метафизикой, лучше всего, безусловно, не заниматься ею вообще. Позитивизм, несмотря на его ограниченность и неполноту, представляется нам более предпочтительным, чем фантазии псевдометафизики. СТаким образом, самая большая вина немецких ориенталистов заключается в том, что они не отдают себе отчета в собственном непонимании и создают труды по интерпретации, которые не имеют никакой ценности, но навязываются всей Европе и весьма легко приобретают там авторитет, поскольку другим народам нечего противопоставить и не с чем сравнить, а также потому, что эти работы окружаются внушительным аппаратом эрудиции, который весьма впечатляет людей, чья почтительность к определённым методам граничит с суеверием. Эти методы, кстати, также германского происхождения, и было бы несправедливо не признать неоспоримые способности германцев к эрудиции: они великолепно преуспевают в составлении словарей, грамматик и объемных компиляционных и библиографических работ, не требующих ничего, кроме памяти и терпения; в высшей степени достойно сожаления, что они не специализировались всецело на подобного рода работах, к которым весьма полезно порой обращаться и которые, что весьма ценно, экономят время тем, кто способен на нечто иное. Не менее достойны сожаления то, что методы, вместо того чтобы остаться прерогативой германцев, чьему темпераменту они особенно соответствуют, установились во всех европейских университетах, особенно во Франции, где они считаются единственно научными, как будто наука и эрудиция – одно и то же. И, фактически, вследствие этого прискорбного мировоззрения эрудиция узурпирует место истинной науки. Злоупотребление культом эрудиции ради неё самой, ложное убеждение в том, что она может быть достаточной для понимания идей – всё это, возможно, ещё можно понять и оправдать в определённой мере в отношении германцев, но у народов, которые вовсе не обладают теми же особыми способностями можно увидеть только пассивную склонность к подражанию, что является признаком интеллектуального упадка, которому было бы необходимо найти лекарство, чтобы не допустить упадка окончательного.

Германцы очень искусно подошли к подготовке интеллектуального господства, которого они мечтали достичь, внедрив повсюду свою философию и свои методы эрудиции. Германское востоковедение, как уже сказано, является продуктом комбинации этих двух элементов. Примечательно, как эти вещи стали инструментами реализации национальных амбиций. Было бы достаточно познавательно изучить, как германцы смогли воспользоваться фантастической гипотезой «арийства», которую они, впрочем, не изобрели. Мы, с нашей стороны, не верим в существование «индоевропейской» расы, даже если не настаивать на её именовании «арийской», что не имеет никакого смысла. Но примечательно, что немецкие эрудиты дали этой предполагаемой расе название «индо-германская» и приложили все усилия, чтобы сделать эту гипотезу правдоподобной, подкрепив её множеством этнологических и особенно филологических аргументов. Мы не хотим здесь вступать в эту дискуссию; заметим только, что реальное сходство между языками Индии, Персии и Европы вовсе не доказательство единства расы; для его объяснения вполне достаточно того, чтобы известные нам древние цивилизации были изначально принесены в Европу некими элементами, связанными с тем источником, из которого непосредственно проистекали цивилизации индуистская и персидская. Действительно, известно, насколько легко ничтожному меньшинству в определённых условиях навязать свой язык с соответствующими институтами большинству чуждого им народа, даже если оно этнически было вскоре им поглощено. Примером этому может служить утверждение латинского языка в Галлии, где римляне, за исключением некоторых южных областей, никогда не были представлены в значительном количестве. Французский язык безусловно имеет почти чисто латинское происхождение несмотря на то, что латинские элементы внесли очень малую часть в этническое формирование французского народа. То же верно и для Испании. С другой стороны, гипотеза об «индо-германском» происхождении тем менее обоснована, что германские языки не имеют большего сходства с санскритом, чем остальные языки Европы; она может только послужить оправданием попытки приравнивания индийских учений к немецкой философии, но, к сожалению, эта провозглашаемая связь не выдерживает проверки фактов, и ничто на самом деле не является более различным, чем немец и индус, как интеллектуально, так и физически, если только пропасть между ними не ещё больше.

Вывод, который следует из всего этого, в том, что для достижения значимых результатов необходимо в первую очередь избавиться от этого влияния, которое так долго довлеет над востоковедением, и хотя некоторым трудно освободиться от методов, которые стали для них непреодолимой привычкой, мы надеемся, что в целом недавние события окажутся благоприятной возможностью для этого освобождения. Однако следует правильно понимать нашу позицию: если мы желаем исчезновения немецкого влияния в интеллектуальной сфере, то только потому, что мы считаем его самым неблагоприятным самим по себе, независимо от каких-либо исторических обстоятельств, которые ничего не меняют; мы не желаем исчезновения этого влияния из-за последних обстоятельств, но стоило бы воспользоваться состоянием ума, которое они вызвали. В интеллектуальном порядке, единственном, который нас интересует, эмоциональные проблемы не должны играть роли; немецкие представления сегодня так же ценны, как и несколько лет назад, и смехотворно видеть, как люди, всегда испытывавшие безграничное восхищение немецкой философией, внезапно начинают говорить о ней с пренебрежением под предлогом патриотизма, который с этим никак не связан. Это практически то же самое, что сознательно или несознательно искажать научную или историческую истину в национальных интересах, и именно в таком поведении высказываются обвинения, в частности, в адрес германцев. Мы, не будучи ничего обязаны германской интеллектуальности, никогда не испытывая даже малейшего уважения к псевдометафизике, которой она питается, и никогда не придавая эрудиции и её специальным методам значения большего, чем чему-то узконаправленному и относительному, чувствуем себя вполне свободными в выражении своей точки зрения, и мы сказали бы абсолютно то же самое, даже если бы обстоятельства были совершенно другими, но, возможно, с меньшей вероятностью найти в этом поддержку среди распространённых взглядов. Добавим только относительно Франции: самым опасным сейчас стало то, что из немецкого влияния она вырвалась лишь чтобы попасть под другие влияния, не менее губительные; поэтому противодействие духу имитации представляется нам одним из первых условий истинного интеллектуального возрождения: конечно, это не достаточное условие, но по крайней мере, необходимое и даже жизненно необходимое.

  1. 1. Эта глава входила в оригинальное издание Общего введения в изучение индусских учений, часть 4, глава II. Она также входила в переиздание 1939 года, но была исключена во время оккупации Франции Германией в период Второй мировой войны. [Примечание редактора]⁠ 

Поиск

Если вы хотите стать патроном, чтобы
перевод этого текста появился в корпусе раньше —
свяжитесь с редактором по почте
или через Telegram.

Предложить правку